Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

ну что ты с таким народом будешь делать: "Чук и Гек", Александринский театр, реж.Михаил Патласов

Проза Гайдара и особенно "Чук и Гек", как ни странно, даже в предыдущие два десятилетия из обихода, читательского и театрального, полностью не уходила, а в последнее время переживает, по разным причинам, настоящий ренессанс, обращение в Александринском к Гайдару - отнюдь не исключение для театральной практики. Только в некоторых случаях (в большинстве, коль на то пошло) Гайдар для инсценировщиков - повод поговорить "запросто о вечном", напомнить "простые истины", в русле отчасти воспитательном, педагогическом, ну и с непременным привкусом ностальгии. У Патласова все наоборот - это любопытно, но и рискованно, а впрочем, тоже предсказуемо.

В историю гайдаровских героев Патласов вписывает документы эпохи, не только пика "большого террора", когда на свет появилась повесть, но и более ранних, и более поздних, от конца 1920-х до начала 1950-х, от речи Сталина до последнего слова Ягоды, от свидетельств заключенных ГУЛАГа до воспоминаний охранников, а также фрагменты дневников самого Гайдара. Вернее было бы сказать в композицию из разнородных документальных материалов механически вставлен жесткий фабульный каркас с ошметками текста гайдаровской повести. Жанр которой Патласов, надо признать, очень точно квалифицирует как "сказку". Неслучайно же эпиграфом к композиции он берет суждение Надежды Крупской (1932): "нужна нашим детям новая сказка". Мол, старая за увлекательностью сюжета и привлекательностью формы скрывает "вражескую" идеологию, а требуется соответствие формы и содержания. Призыв воспринят - "Чук и Гек" Гайдара как раз такая "сказка", сказка "новая". С другой стороны, режиссер эту "сказку" на каждом шагу "опрокидывает" в "правду" - правду факта, правду документа.

Делает он это, по совести сказать, грубо, я бы даже выразился, туповато. Ожидание отъезда героев к отцу увязаны со страхами почти неизбежного ареста и обыска, отъезд - обыск, поездка - этап, прибытие на зимовье - лагерь и т.д. Но мое недоумение связано не столько даже с прямолинейностью (а вместе с тем и неубедительностью) подобных "проекций", сколько с невнятностью их задач. Сам принцип, сама цель совмещения сказочной прозы с документальными материалами от меня ускользнул: то ли "сказка" - это декоративная ширма, за которой скрывается "правда" (и тогда Патласов сработал ну очень примитивно), то ли наоборот (и тогда его сложный замысел не нашел адекватного воплощения). Я имею в виду художественные задачи - для чего режиссеру понадобилась именно "сказка": чтобы показать лживость "фасада", ненатуральность "счастливой жизни" СССР 1930-х и далее годов; чтобы в очередной раз запоздало "разоблачить" ее? Или, может быть, подобно известному фильму Роберто Бениньи "Жизнь прекрасна", сказка здесь служит игровой моделью, своего рода терапевтической психодрамой, помогающей человеку, особенно ребенку, приспособиться к нечеловеческим обстоятельствам, ведь и сам Гайдар (в финальном пафосном пассаже композиции буквально и как бы "незаметно" - на самом деле стежки торчат, шито белыми нитками - совмещаются оптимизм "Чука и Гека" с отчаянием дневниковых записей), будучи некогда причастным к террору, пусть и в других, военных, послевоенных - гражданская война - обстоятельствах, многое прежде и в момент работы над "Чуком и Геком" повидал, кое-что знал, о чем-то догадывался?

Так или иначе, конструкция не отличается архитектурной стройностью, вся ее "арматура" выпирает железками наружу, навязчиво тычет в глаз. В сказочном плане режиссер избавляется от бытовых, реалистических деталей, которых в оригинале у Гайдара все-таки немало, оставляет только пунктирный нарратив и самые знаковые подробности. А для плана документального из свидетельств отобраны самые кошмарные, самые людоедские - в том числе и буквально - вопиющие факты: насилие, каннибализм и т.д. Но ощущение, что режиссер ломится в открытую дверь, забивает гвозди микроскопом. Если в первую очередь он преследует агитационные, ну или, скажем мягче, "просветительские" задачи - то для этого в спектакле очевидный переизбыток стилистических и технологических ухищрений, тех же целей и намного эффективнее предельно простыми средствами добивается, и до сих пор, как тридцать лет назад, Галина Волчек поставленным еще в конце 1980-х "Крутым маршрутом", ну или, чтоб не ходить далеко за примером, Лев Додин "Жизнью и судьбой". Да и кому хочет режиссер "открыть глаза"? Разве что тем, кто кроме "Чука и Гека" с детства ничего не читал, да таких едва ли отыщешь, тем более среди целевой аудитории проекта. А свежего, острого взгляда в разговоре на заданную тему, не говоря уже про оригинальный язык для этого разговора, Патласов не предлагает.

При этом режиссер очень активно использует стилистические, формалистские приемы современного театра на стыке драмы и перформанса, инсталляции, теневых и кукольных техник. На переднем плане - дотошно, виртуозно выстроенный макет условного СССР, от Кремля до сибирского лагеря, с рельсами, с елочками. Онлайн-камеры помогают совмещать "живой план" с макетом и выводят на экран изображение, с помощью камер же нехитрые мизансцены претворяются в изощренный видеоперформанс. Правда, тоже не поражающий новизной - вспоминаются десятки аналогичных сочинений, от "Прогулки в темноте" Ирины Кондрашовой до "Музея инопланетного вторжения" Ксении Перетрухиной и Леши Лобанова, и это если брать только сколько-нибудь близкие по тематике, а так-то стоит иметь в виду "Камеру обскура", которую Леша Лобанов с Верой Поповой в сходном формате делали несколько лет назад на той же сцене Александринки.

Технические навороты, впрочем, не могут прикрыть драматургическую скудость: налицо "эксплуатация" в чисто терминологическом смысле слова - и хотя намерения у авторов очевидно самые благие, самые праведные, как ни странно, градус "экстрима" их не усиливает, но снижает, почти на нет сводит потенциальный "шок" от композиции, представляя все описанные ужасны как нечто сказочно-фантастическое, далекое, из серии "жили-были", но не как норму, в которой ведь действительно и были, и жили, и сейчас живут, хлеб жуют припеваючи. Шокировать по-настоящему озвученные в композиции свидетельства посредством перформативно-инсталляционных приемчиков способны разве что тех, кто в жизни ничего после "Чука и Гека" не прочел и с малолетства не ходил в театр, а таковые если и попадаются, то вряд ли среди целевой аудитории Александринской постановки. То есть очередное, бесконечное проговаривание вслух сколь угодно справедливых истин в сообществе тех, кто заранее все знает и согласен, превращается в некий замкнутый на себе ритуал. Тогда как если уж создатели спектакля преследовали некие "просветительские", прости, Господи, задачи, то гораздо более, думается, преуспели бы в том без лишней затейливости.

Между тем социо-культурная мифология коммуно-православного фашизма в его наиболее совершенной, сталинской разновидности, интересна сама по себе - и сама по себе актуальна, если не сказать грубее. А позднее творчество Аркадия Гайдара ("Чук и Гек", "Судьба барабанщика", "Тимур и его команда") - идеальный субстрат, не слишком сложный, но при этом весьма характерный, чтоб коммуно-православно-фашистскую мифологию деконструировать, проанализировать, дать ей, если уж без того никак нельзя, моральную оценку, в конце концов. Некоторое время назад я, учитывая опыт работы с прозой 1920-30-х годов совершенного иного рода (Пильняком, Бабелем, Замятиным...), попробовал подойти к "Чуку и Геку" с этой стороны:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/2697742.html

Но драматургия его "Чука и Гека" Патласова изумляет своей, мягко говоря, наивностью, вроде того, что мать, в сердцах ругается на сыновей, не сообщивших об отцовской телеграмме: "Ну что ты с таким народом будешь делать? Поколотить их палкой? Посадить в тюрьму? Заковать в кандалы и отправить на каторгу?", хотя сразу далее следует у Гайдара: "Нет, ничего этого мать не сделала", а вот "отец народов", прозрачно намекает режиссер, сделал; или когда Гек спросонья вваливается в чужое купе, натыкается на спящего усатого дядьку незнакомого, чужой дядька встает и оборачивается... Сталиным, который тут же произносит речь от 1933 года! И поминутно испытываешь за работающих на сцене артистов то, что в петербургском театральном сообществе принято называть (как выражается Дина Додина в своем обращении с призывом выключить мобильные телефоны перед представлениями МДТ) "чувством глубокой неловкости". А уж предложение после финальных монологов артистов, обращенное к залу, "может кто-то хочет высказаться?", я расцениваю в лучшем случае как роспись режиссера в собственной беспомощности, в худшем как издевательство.

Причем среди актерских работ есть очень сильные - во многом они, честно сказать, обусловлены эффектно подобранными текстами. В первую очередь это два сквозных для композиции персонажа - Агнесса Миронова-Король, жена комиссара государственной безопасности Миронова, осужденная на пять лет лагерей, и некий лагерный охранник Иван, на пару с одной и той же овчаркой годами отлавливавший беглых зэков. Охранник и на старости лет считает себя честным малым, о собаке рассказывает в трогательно-сентиментальных тонах, о зэках с добродушным высокомерием, о своем собственном и вообще о прошлом без сожаления, тем более без раскаяния - такой типичный, как нынче принято выражаться, "ватник"; актер, когда в финале исполнители выходят к авансцене и произносят реплики "от себя", еще и уточняет, что "Чук и Гек" для многих несмотря ни на что останутся любимой детской книжкой. Томная, манерная вдовушка Агнесса, сама прошедшая лагеря - штучка позамысловатее, вспоминает и о том, как жировали начальники, пока вокруг голодные ели умерших родных, как потом самих начальников арестовывали "ни за что", как ей пришлось устраиваться в лагере, избавляться от ребенка, которого ей сделал сожитель-главврач, как она не смогла добиться реабилитации для мужа... - и вот это уже интересно. Пожалуй, как раз самый интересный персонаж в спектакле - и не только благодаря актрисе - эта и простодушная, и запредельно циничная одновременно Агнесса, Ага (как ее ласково муж называл). Себя она считает невинной жертвой, и мужа, разумеется, тоже - но ни в коем случае не частью той системы, того механизма, который перемолол впоследствии и их тоже. В композиции находится место даже для последнего слова Ягоды с просьбой о снисхождении, о помиловании - но если с Ягодой все как-то доходчивее, то убедительность Агнессы почти не вызывает сомнений, а ведь ее ответственность, по сути, не меньше, да и куда больше, чем у Ивана с любимой овчаркой, коловшего штыками сугроб, где прятались убежавшие.

Вообще в документальном плане композиции намешаны материалы, относящиеся и к периоду т.н. "великого перелома", то есть связанные с раскулаченными, и уже к "борьбе с космополитами", времена ежовские, бериевские и абакумовские, воспоминания Г.Жженова, Е.Весника и Т.Окуневской, много-много разного. А в результате вся идея "Чука и Гека" на уровне историко-политическо-нравственном упирается персонально в Сталина - может, сегодня и такой лобовой лубок кому-то покажется социально значимым, но если уж до сих пор не сработало, может, попробовать иные заходы? Я уже не говорю про самого Гайдара с его персонажами, да и необязательно, по большому счету, снова и снова (бесполезно же) оглядываться на прошлое, упорно не замечая, точнее, для виду игнорируя, а фигой в кармане покручивая (мол, мы же понимаааем...), что у тебя под носом. Ну вот я иду в театр на спектакль или со спектакля выхожу, спускаюсь в метро - а там досмотр на входе, не имеющий никакого практического смысла, но задуманный исключительно как мера превентивно-репрессивная и ничуть не избирательная - однако никого даже особо и не возмущающая, и не удивляющая, будто так и надо. Мало того, в сравнении с тем, как старший сын отрезает куски от младшего и скармливает средней сестренке - вполне даже вроде как невинная, а может и оправданная, уж всяко против прежнего жить стало лучше, жить стало веселее!

Петр Семак, выступающий за рассказчика, нарядный, в строгом солидном костюме, но в пионерском галстуке (?!), вот уж точно не помогает "раскусить" режиссерский замысел. Весной я видел на Новой сцене Александринки, как Семак с такой же надрывной самоотдачей, доходящей до невольной самопародии, играет в спектакле "Сегодня. 2016" переводчика-эмигранта, выступающего ходатаем перед инопланетянами от лица рода человеческого, мол, дорогие высокоразвитые пришельцы, не уничтожайте человечество несмотря на то, что Путин, Меркель, Обама (на момент премьеры еще Обама) и кто-то, забыл, четвертый договорились совместно нанести по "тарелке" высших существ ядерный удар. На "Чука и Гека" мне тогда, к сожалению, попасть не удалось, и, конечно, очень здорово, что есть теперь "Театральная биеннале", благодаря чему спектакль наконец-то доехал до Москвы. А на открытии Биеннале показывали екатеринбургских "Отцов и детей", в числе почетных гостей на спектакле присутствовала Софья Апфельбаум... Тут и сказочке конец - хотя нет, не конец, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, и жизнь, будь она неладна, продолжается.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments