Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Дядя Ваня" А.Чехова, Заполярный театр драмы, Норильск, реж. Петр Шерешевский

Не считаю, что театр должен приносить радость, его задачи другие; но на заполярном "Дяде Ване" я испытывал радость каждую минуту - от того, что живу не в Норильске и каждый день имею возможность смотреть спектакли разных театров, а не только этого. Впрочем, проблема не в Норильске и не в Заполярном театре. Третий год подряд наблюдаю опусы Петра Шерешевского - и каждый был из нового места, каждый не похож на следующий, что вроде бы хорошо, мне как раз интересны режиссеры, которые не тиражируют однажды найденный метод, но постоянно ищут новые; только Шерешевский ищет в творчестве других режиссеров. Его новокузнецкий "Иванов" был бессовестным, унылым слепком с европейского, с немецкого театра:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3055470.html

Затем ижевские "Маленькие трагедии" оказались контрафактным Серебренниковым (в свою очередь тоже мыслящим с оглядкой на немецкие образцы, но хотя бы сообразуясь с местными условиями):

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3322909.html

Норильский "Дядя Ваня" - снова сумка "Гермес" за два доллара: ничего своего, надергано от Персеваля до Бутусова, механически намешано, ни оригинальной мысли, ни свежего приема, ни хотя бы выпендрежа, но искреннего... "Концерт для одиннадцати пианино и рояля" - объявляет манерная маман Войницкая в чалме. У концерта насчитывается всего две части - второе объявление звучит после антракта, хотя логично было бы тогда уж, сообразно симфоническому циклу, обозначить каждый из четырех чеховских актов - но ограничиваются двумя частями, "аллегро" и "анданте". Чем "анданте" по темпу или настроению отличается здесь от "аллегро" - я не уловил, но две части так две. Артисты действительно время от времени наигрывают на пианино и пляшут на рояле, у Серебрякова в "анданте" возникает также соло на скрипке, в "конферансе" маман не упомянутой - а ведь она так обожает герра профессора! Зато при демонстрации схемы уезда в прошлом и настоящем Астров использует "препарированный рояль", буквально "играя на струнах" - увы, не души. Основным предметом игры становятся, правда, не музыкальные инструменты, но полиэтиленовые пакеты, разбросанные по всей сцене: персонажи надевают их на головы, дядя Ваня и вовсе натягивает по шею, словно желая задохнуться - реплика "в такую погоду хорошо повеситься" становится лейтмотивом. Режиссер предупреждал, что приехав в Норильск, увидел ворохи пакетов на земле - в Новокузнецке или Ижевске, значит, не видел (повезло), и вместе с художником придумал такую вот оригинальную пластиковую "метафору". Про лампочки на проводках свисающие с колосником и думать не хочется, настолько это сегодня растиражированный момент.

Работа с текстом также налицо. Войницкий говорит "мне пятьдесят семь лет" и предполагает дожить до "шестидесяти... девяти"; в Серебрякова стреляет не два раза, а три - но все равно мимо, все мимо. Звучит ли "Сурок", "Собачий вальс" или "Ода к радости" - одинаково не в кассу. Выделяются двое исполнителей - Соня и Астров, в их дуэте на минуту возникает нечто живое - и снова задыхается в полиэтилене третьесортной режиссуры. Проткнув иголками подвешенные пакетики с водой, герои делают "дождик" и освежают им свои разгоряченные головы, а вдобавок к тому с колосников обрушивается во втором чеховском акте настоящий ливень - никогда такого не было и вот опять... При этом особенно мучивший меня вопрос - зачем Соня и Елена Андреевна сначала в рубашках пускаются плескаться в лоханке (их даже две, но используется одна), а уж потом, вылезая из воды, раздеваются, и не разумнее ли было бы снять рубашки прежде, чем лезть в воду, разрешился на удивление просто: пьяные выкупались, протрезвели, почувствовали себя мокрыми, решили подсушиться. То есть в режиссуре Шерешевского смысл есть, а надо только его увидеть. И в использовании лампочек на проводках, нависающих над сценой, и во "внутренних монологах" перед микрофонными стойками, и в нарисованных Астровым у себя на лице усах до лба - все в дело, а что уже видено-перевидено - так это ж творческое заимствование.

Необходимо было "заесть" заполярную правду чем-то стоящим, и фактически "Золотая маска" завершилась для меня все-таки не норильским "Дядей Ваней", а новосибирскими "Тремя сестрами": прибежал на четвертый акт, смотрел, как Тузенбах "говорит" Ирине жестом "Ты меня не любишь", или Маша прощается с Вершининым движением кисти руки, и думал: жалко Чехов не видит! Не в том смысле, что "Антон Палычу понравилось бы" - я не берусь судить, и вряд ли в первой половине прошлого века кто-нибудь сумел оценить кулябинский прием, если уж сейчас просвещенные театроведы нос воротят и твердят про отсутствие логики. Просто вот к этому самому Чехов и стремился, что Кулябин в своих "Трех сестрах" реализовал, где у него обнаружилась и "мировая душа", чей "голос звучит одиноко, и никто не слышит", и тот же несчастный Дядя Ваня, которому обещано, что "мы услышим ангелов".
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments