Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

пещерные чайки: Центр современной драматургии в "Боярских палатах"

Посмотрел три спектакля Центра современной драматургии из Екатеринбурга - дочерняя фирма "Коляда-театра" гастролирует параллельно с главным офисом, артисты бегают из Боярских палат в соседний театральный центр и обратно в едином режиме со зрителями. Все три постановки, на самом деле, разные, хотя две из них осуществлены одним режиссером, Ринатом Ташимовым (до недавних пор он еще и директором Центра был, но освобожден от должности и, по словам Коляды, "переведен на творческую работу"), все три заслуживают, по-хорошему, подробного, осмысленного отзыва - но за этим не ко мне, мне некогда, Коляда-холдинг в сферу моих приоритетных интересов не входит. К тому же от просмотренных в течение суток с небольшим четырех (включая собственную "Пиковую даму" Коляды) опусов у меня случился передоз - это с одной стороны; с другой - на спектаклях "Коляда-театра" и ЦСД мне, понятно, не рады, а каждый раз напрашиваться и неудобно, и незачем. Так что тему ЦСД я для себя закрыл и остаюсь при своих поверхностных, неполных, но против ожидания неоднозначных впечатлениях.

Спектакль "В этом городе жил и работал" поставлен Алексеем Логачевым по пьесе Константина Костенко. Драматургом родом из Хабаровска, живет и работает в Москве, на представлении не присутствовал. Театральный продукт - типичная, конвейерной сборки "колядка", даже если хабаровский автор на уральского гуру сознательно ни в чем не ориентировался и по структуре пьеса совсем иного, нежели у Коляды, плана, режиссер и артисты все решили за него. По крайней мере Костенко не столь злоупотребляет расхожими поговорками и речь у его персонажей более человеческая, чем та, с помощью которой общаются герои Коляды. В главной роли - естественно, Олег Ягодин, но как ни странно, он тут выступает в несколько неожиданном амплуа. Играет Ягодин корреспондента отдела культуры краевой газеты Александра Блика, ехавшего с мероприятия в автобусе и в результате поломки оного оказавшегося в захолустном городке Анусинске в компании с малознакомой слепой спутницей. Авария была инсценирована, спутница симулировала; известного в краевых масштабах журналиста сразу пригласили на свадьбу мэрской дочки, он отказался, и тогда Блику переломали ноги, а потом и спину повредили.

Сюжетная схема, где герой попадает в незнакомый "город зеро" случайно, а остается в нем навсегда либо погибает, настолько типовая, что лень припоминать даже самые яркие образцы, а пьеса Костенко - не самый яркий, откровенно третьесортный. Я сидел в последнем ряду, хотя и на высоком стуле, но большую часть действия Ягодин проводит в инвалидном кресле (ноги-то переломаны), а второй акт и вовсе распластанным по полу - то есть воспринимал я постановку в формате, приближенном к радио-театру, исключая характерные "колядования" (номинально Коляда тут ни при чем и к спектаклю не имеет отношения ни в каком качестве) с тряпьем и хороводами под "Гляжу в озера синие, в полях ромашки рву".

По старому проверенному рецепту фарсовая притча должна, ударившись оземь, волшебно обернуться экзистенциальной драмы, не утрачивая при этом привкус гиньоля. Блика ведь анусинцы удерживают не по злобе и не из мести, но искренне желая его исправить, наставить на путь истинный: он, зарвавшийся сноб пусть и из краевой - но столицы, а ты настоящей-то жизни хлебни, зачерпни из гущи народной! И вот по ходу проясняется, что журналист Александр Блик по сути сам на себя беду накликал, и анусинские капричос вызваны на свет не кем иным, как им, Александром Юрьевичем Бликом, они порождение его интеллигентских мечтаний, только то, что в мечтах и в статьях казалось красивым, ну или по меньшей мере прикольным, на практике оборачивается похищением, членовредительством, преждевременной насильственной кончиной. А что задним числом убиенного отблагодарят, как и многих до него тысяч, мемориальной доской - жертвам не легче, да при жизни-то следовало аккуратнее мечтать.

Однако эти фокусы за подлинные чудеса принимают только истинно верующие колядующие, а я настроен скептически. Поэтому, когда и в драматургии, и в постановке, и в оформлении все ясно заранее, надо либо вовлекаться в хоровод, либо оставаться в стороне, чтоб не задавило - я предпочитаю позицию стороннего наблюдателя. Казалось бы, Александр Блик - зауральская реинкарнация Йозефа К., и при всех недостатках он - жертва тотального абсурда и безумия; но палачи и жертвы в структуре пьесы амбивалентны, "анусинцев", подумать только, тоже можно понять, а Блику - так и надо. Ощущение довольно мерзкое - не сравнить с тем, что я пережил на "Амстердами" в "Современнике", но примерно того же порядка, только градусом потише.

Все же в пьесе Костенко для меня нашлась удобная формулировка, которая, по-моему, очень точно характеризует эстетику Коляды и всего его театрального холдинга, а именно - когда Блик-Ягодин после вынужденного (его, уже покалеченного, насильно привезли) посещения выставки местных пейзажистов говорит: "Они как будто упиваются собственной провинциальностью!" То есть особенности (назовем это так, политкорректно) Коляда-эстетики - не просто следствии исконного убожества екатеринбургских театральных деятелей (они уж точно не более убогие, чем московские, не говоря уже про питерских - вот уж где мировой центр по производству псевдокультурного говна) а, при несомненном использовании имеющихся в наличии природных данных, сознательный, расчетливый прием, а где-то и циничный жест: вам ли, любящим баб да блюда, жизнь отдавать в угоду? И я не знаю, что меня, в конечном итоге, отталкивает от Коляды и К сильнее - вот это "природное" или то "искусственное", что при всей кажущейся бесхитростности довольно ловко прикрыто цветными тряпочками, фонограммами эстрадных шлягеров и хороводами-ручейками?

По счастью, мне в рамках нынешних гастролей довелось столкнуться и с обратным, довольно неожиданным примером. "Пиковая дама" Коляды закончилась в 22.40 (при заявленной продолжительности в 3 часа, но для Коляды это привычное явление), а "Пещерные мамы" Ташимова анонсировались на 22.00, но ради "колядоманов" их задержали, те метнулись, я тоже побежал - и попал вещь искреннюю и трогательную. При том что как драматург Ташимов все же находится под очевидным и убийственным влиянием мэтра, одна из узнаваемых черт именно "уральской" школы - тупая, безостановочная долбежка на протяжении всей пьесу в одну (пусть иногда и удачно, точно найденную) метафору. Здесь таким символическим образом становится мамонт, выставленный в местном краеведческом музее, куда сходятся все дороги персонажей пьесы, причем делать им в музее вроде нечего, но иначе бы метафора в структуру не встроилась.

Сюжет тоже не сильно, прямо сказать, оригинальный, хотя на субстрате русско-татарской деревни может задеть посерьезнее, чем классическая древнегреческая трагедия или благонамеренно-модная западная политико-психологическая драма (вроде "Пожаров" Важди Муабада): из раскопанной могилы пропал труп отца семейства, попытки архаичной ворожбой и более продвинутым верчением тарелочки, заклятьями на русском и на татарском, прочим кудесничеством отыскать покойника к успеху не привели, зато по ходу выяснилось, что татарская дочка беременна от своего русского брата, потому что русская соседка когда-то родила от мужа подруги-татарки; могилу же, кажется, раскопал медведь-людоед, но к финалу этой куцей пьески завязка уже как-то подзабывается.

Что меня приятно удивило - в качестве режиссера, а также и актера Ринат Ташимов проявляет не в пример большинству коллег по Коляда-холдингу завидную самостоятельность, оригинальность мышления. Я на это обратил внимание еще в "Чайке", которую успел увидеть раньше днем, но в "Чайке" есть подпорка, чеховский текст, а тут пьеса самодельная, далекая, мягко говоря, от совершенства, важная скорее какой-то личной, даже интимной интонацией, чем изощренностью драматургической формы; а поди ты, выходит нечто не совсем конвейерное, свое, новое. Это относится уже непосредственно к тексту, но в первую очередь, конечно - к исполнителям. Причем не ко всем в равной степени - татарскую мамашу актриса (имени не знаю) играет с пережимом, поминутно скатываясь фальшь; что, впрочем, в дуэте с Тамарой Зиминой искупается абсолютной подлинностью последней. Но кроме трех главных женских ролей в спектакле есть еще четвертая, для развития сюжета - маловажная, а для метафорического строя пьесы (что у "подколядок" всегда на первом плане) ключевая: экскурсовод в музее - и ее играет сам режиссер, нигде не скатываясь в травести-шоу, но обозначая таким нехитрым приемом с переодеванием в женской платье универсальность проблематики.

Если Ринату Ташимову удастся вырваться из круга колхозной самодеятельности (пускай на текущем этапе ему в нем, может, и комфортно) к "большой воде" - очень интересный, своеобразный из него может получиться режиссер. В этом убеждает его "Чайка", опять-таки со всеми присущими коляда-шоу внешними приметами, вплоть до примитивного и по сути фальшивого натурализма, когда Аркадина с Тригориным во время исполнения пьесы Треплева едят селедку, а до этого Полина Андреевна, собираясь разжалобить Дорна, перед носом у зрителя режет лук и натирает себе глаза - тут и не захочешь, а прослезишься вместо с несчастной женщиной. Дорн, как водится, похож на скупщика краденого, Аркадина (Василина Маковцева) - самовлюбленная вульгарная дура, Тригорин (Олег Ягодин) за напускным демонизмом и высокомерием скрывает тайные пороки и комплексы, фигуристая Нина (Алиса Кравцова, напомнившая мне в этой же роли дочку худрука театра Армии Татьяну Борисовну Морозову) ломается и ведет себя как шлюха - все напоказ, наотмашь, и все актерствуют через край.

Кроме, как ни странно, Треплева - этот как будто из другого спектакля и из другого театра возник, и Максим Долинин по типажу совсем не похож на обычных фурункулезных колядовских выкормышей - гладенький такой, даже подкачанный (говорят - правда или нет - парень-то уже в Москве успел пристроиться...). Естественно, едва начинается представление, мальчик сразу снимает трусы, собираясь окунуться в жестяной бак - не знаю, зачем он это делает, но почему бы нет. Номер повторится на бис еще не раз - в начале третьего чеховского акта и в четвертом, когда проникновенный монолог-воспоминание о Нине герой будет произносить, забравшись на стол и скинув штаны (но оставаясь в трусах, а поверх еще и в шубе - эффект уже не тот, конечно). Водка, селедка, лук в сочетании с песнями-плясками, синхробуффонадой и каламбурами на уровне "слив на дорогу" (это когда Полина Андреевна провожает Аркадину с компанией на станцию и вместо корзинки фруктов дарит ей в качестве сувенира... резиновое приспособление для чистки водопроводных засоров) общая картина складывается не самая презентабельная - но несмотря ни на что задевает. А самый главный сюрприз ташимовской "Чайки" - попытка концептуального мышления, вторжение в композиционную структуру пьесы, чего у Коляды, предпочитающего "декорировать" любой материал стандартными ленточками и танцульками (за которыми оригинала порой и не разглядеть), никогда, по моим наблюдениям, не бывает.

В четвертом чеховском акте уже в сцене игры в лото сообщается о самоубийстве Треплева. После чего последняя встреча Треплева с Ниной разыгрывается как бы в ином, условном, потустороннем пространстве. И за Треплева выступает уже не молодой гладкокожий артист с амбициями звезды, а возрастная и настоящая звезда труппы "Коляда-театра" Тамара Зимина. На сцене она присутствует постоянно с начала до конца действия: в рваных колготках и дурацком бантике на пучке немытых волос изображает "мировую душу". В ней-то, этой нелепой, уродливой и жалкой "мировой душе" воплощается застрелившийся Константин на прощальном свидании с Ниной. Про актера, правда, напрочь не забывают, он появляется с микрофоном из-за разломанного пианино ("рояль, который заперт, а ключ потерян" - в него, приподняв крышку, как в космическую бездну обращаются шутя молодые герои Чехова в первом акте) и тоже отдельные фрагменты своей роли озвучивает. Но в целом тут ход не менее радикальный, чем "подмены" в постановке Евгения Марчелли:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3343771.html

Кстати, как раз "Чайка" Ташимова с ее приметами индивидуального, выбивающегося из общих мест режиссерского мышления, колядопоклонников порадовала не безусловно. Хотя в принципе для меня вопрос фанатичного отношения определенной фракции театрального полусвета к Коляде прояснился, пожалуй, окончательно: объевшиеся сладостей и набившие оскомину на утонченном перекормленные московские интеллигенты как к амброзии припадают к провинциальному навозу (от слова "навезли"), хавают его жадно, давятся и продолжают жрать. С другой стороны - не стоит осуждать их, говном коммерциализированным и гламуризованном, как в "Современнике" или "Ленкоме", сыт не будешь, а если уже не у самого Коляды, тиражирующего десятилетиями подряд давно наработанные штампы, то у наиболее одаренных его последышей все аутентичное, натуральное: луком пахнет? это так нужно!
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments