Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Пуленк, Бородин, Лютославский, Сметана, Локшин, Брамс, Ахунов ("Возвращение. Эпитафии" в РЗК)

Эпитафия - понятие вполне конкретное, и тема, стало быть, заявлена недвусмысленно, а музыка - на удивление разнообразная, ну и качества неодинакового. Или просто Пуленк задает такой настрой, что сразу после него уже мало что по-настоящему трогает. "Элегию для валторны и фортепиано" (1957) играли Станислав Давыдов и Яков Кацнельсон, открывает ее вступление, звучащее будто призыв мертвецам встать из гроба, и только потом, когда никто не воскрес, музыка движется к успокоению, умиротворению, просветлению - необыкновенная, возвышенная, пронзительная, но вместе с тем, как ни парадоксально, свободная от прямолинейных "скорбных" мотивов, навязчиво-"трагических" интонаций; в самом деле "элегическая".

Затем два русскоязычных романса спела Дарья Телятникова в сопровождении Александра Кобрина, и фортепианная партия меня куда сильнее "проняла", чем голос и слово. "Для берегов отчизны дальной" (на стихи Пушкина) Бородин посвятил Мусоргскому, и хотя такого рода романсы берут в репертуар и певцы, и певицы, наверное, мужской, причем низкий голос для него подходит больше, чем меццо-сопрано (на позапрошлых "декабрьских вечерах" в ГМИИ им как бисом завершал выступление бас Роберт Холл, как раз после "Песен и плясок смерти" Мусоргского - http://users.livejournal.com/-arlekin-/3255370.html), не говоря уже про совершенно неуместные здесь чисто "дамские" придыхания. А "Эпитафия" Метнера на стихи Андрея Белого "Золотому блеску верил, а умер от солнечных стрел", композитором поэту посвященная, и сама по себе не слишком выразительна, как мне показалось - чем чаще Метнера в последнее время исполняют (от камерной вокальной лирики до крупных оркестровых форм), тем глубже убеждаюсь во вторичности его творчества; плюс не очень удачная, мягко выражаясь, взятая певицей высокая нота на смысловой доминанте романса - "проснусь".

Зато с Пуленком своеобразно "зарифмовался" Лютославский, пусть и по контрасту больше, чем по сходству. Вступление к его "Эпитафии" для гобоя и фортепиано (1979), исполненной Дмитрием Булгаковым и Алексеем Кобриным, в отличие от "Элегии" Пуленка, медлительное, а дальше следуют короткие эпизоды-всплески, нервные, "поспешные", где-то даже истерические, не дающие покоя.

Первое отделение завершало Трио для фортепиано, скрипки и виолончели соль минор (1855) Берджиха Сметаны - играли Александр Кобрин, Игорь Малиновский и Борис Андрианов. И если практически все опусы программы "Эпитафии" посвящены авторами покойным друзьям-коллегам ("Элегия" Пуленка - английскому валторнисту Дэннису Брейну; "Эпитафия" Лютославского - пианисту Алану Ричардсону и т.д.), то это Трио - один из двух представленных в трек-листе музыкального "колумбария" случаев (второй - Трио Брамса), когда композитор творил под воздействием личной утраты, да еще какой - одна за другой у Сметаны умерли три дочери. Тем удивительнее, что не зная контекста (то есть не прочитав стопроцентно научных статей фестивального буклета), о "траурном" посвящении опуса старшей, любимой дочери автора, никогда не догадаешься. Все три части, за исключением отдельных коротких эпизодов внутри каждой - живенькие, бодренькие, веселенькие; ритмичные и танцевальные; щедро сдобренные "этническим" колоритом, по обыкновению национальных романтиков; финал и вовсе престо, словно - разве что порой прерывающийся на минуту отдыха - пляс деревенской свадьбы; ждал какого-нибудь подвоха, явление на танцульках призраков, мертвых девочек - напрасно, чем дальше, тем жизнерадостнее.

Имя Александра Локшина время от времени всплывает в разговорах, но редко - на концертных афишах, музыка его не на слуху. А я от концертов, от спектаклей и вообще от жизни жду не удовольствий, но открытий, и таким открытием в программе "Эпитафии" для меня стал Локшин, точнее - его Квинтет для двух скрипок, двух альтов и виолончели (Игорь Малиновский, Роман Минц, Сергей Полтавский, Илья Гофман, Борис Андрианов). Локшин сам умер в 1987-м, струнный квинтет посвящен памяти Шостаковича и завершен в 1978-м: уже не первое сочинение за фестиваль, созданное в год моего рождения, но в связи с "эпитафиями" такое обстоятельство меня как-то особенно цепляет. Впрочем, безотносительно к обстоятельствам моим и композитора музыка фантастическая - одночастный, но достаточно развернутый и драматургически изощренный опус меня поразил всерьез. И насколько я мог заметить, стержнем ансамблевой структуры служит партия первого альта с ее многочисленными, совершенно необыкновенными соло внутри квинтета. Вспомнив, что недавно много - и справедливо - говорили про Юлию Лежневу, как легко ее вокал принять за некий чудесный инструмент, уж слишком он совершенен для человеческого голоса, я подумал: а вот, наверное, альт Сергея Полтавского тогда можно сравнить именно с человеческой речью, до того он содержателен по звучанию-высказыванию, где каждое слово слышно, понятно.

При небольшой моей любви к Брамсу, чей крупный камерный опус второй раз за фестиваль появляется в программах "Возвращения", не могу не признать, что Станислав Давыдов, Борис Бровцын и Яков Кацнельсон блестяще, захватывающе сыграли его Трио для валторны, скрипки и фортепиано. Хотя опять-таки, как и в случае со Сметаной, романтическое четырехчастное Трио лишь третьей, медленной частью, имеющей ярко выраженный траурный окрас (и не без пафоса, довольно торжественный, эмоционально приподнятый, придает его в первую очередь партия валторны - в произведении нашли мысли о скончавшейся матери композитора Анне Христиане) звучанием соотносилось с темой концерта; остальные части - одна живее и веселее другой, и по темпу, и в целом по настроению.

Так что завершайся вечер Брамсом, можно было бы сказать "начали за упокой, кончили за здравие", но после Брамса шел Ахунов. "Квинтет памяти музыканта" Сергея Ахунова для скрипки, альта, виолончели, контрабаса и фортепиано (Борис Бровцын, Максим Рысанов, Дора Кокаш, Григорий Кротенко и Ксения Башмет) датирован 2014-м годом, тогда же впервые был исполнен в соседнем МЗК на вечере памяти контрабасиста Рифата Комачкова; но против всех ожиданий даже излишне для современной музыки гармоничный, от первой ноты альтового вступления (ну надо же - сразу два моих любимых альтиста, Полтавский и Рысанов, приняли участие в одном концерте; пусть и в разных номерах выходили) почти до самого финала развивается в позднеромантическом, "малеровском" ключе, лишь за несколько секунд до конца "концептуально" обрываясь диссонирующим аккордом рояля.

Это еще не все отобранные "эпитафии" поместились в тематическую программу - на следующую, завершающую фестиваль, остался, например, Морис Дюрюфле с "Прелюдией, речитативом и вариациями", тоже посвящением умершему товарищу и покровителю, владельцу важнейшего для Франции начала 20-го века музыкального издательства "Дюран"; композитор отозвался на его кончину камерным опусом. Много, в общем, поводов для эпитафий - люди ведь как мухи мрут, и покойников с каждым днем больше, чем живых, успевай только откликаться, сочинять, играть и слушать, пока сколько-то времени осталось.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments