Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Царь Эдип" Софокла в театре им. Вахтангова, реж. Римас Туминас

Первой постановкой Римаса Туминаса в качестве художественного руководителя театра им. Вахтангова был спектакль "Троил и Крессида" - по трагедии Шекспира на античный сюжет, заимствованный из "Илиады" Гомера. "Царем Эдипом" Туминас на новом уровне возвращается к античному материалу - теперь уже без ренессансного посредничества, напрямую обращаясь к древнегреческой трагедии, но и ряд внешних примет оформления (художник, разумеется тот же - постоянный соавтор Адомас Яцовскис), и менее очевидные, но более глубинные параллели между той работой (не имевшей столь же безусловного успеха, как последовавший вслед за ней "Дядя Ваня", но по-своему знаковой, программной для режиссера и худрука) и новой позволяет проследить как преемственность, так и вектор развития мысли. Конечно, и даже несмотря на то, что премьера "Эдипа" была сыграла в Греции, в аутентичном древнем амфитеатре Эпидавра, "античность" Туминаса условна и стилизация - последнее, что было бы режиссеру в данном случае интересно. Но и примитивно понятая "современность" волнует Туминаса мало, Древняя Греция для него - возможность говорить конкретно об универсальном.

Первыми на сцену выбегают две девочки - веселые и невинные, но уже несущие в себе родовое проклятье дочки греховной, инцестуальной связи Эдипа с Иокастой. Над гигантской "ржавой" трубой-катком возникают вещие черные птицы. А затем появляется Жрец - персонаж Евгения Косырева немало не похож на персону сакральную, осуществляющую связь между людьми и богами, наоборот, вместо священнодействия Жрец чуть ли не скоморошествует. Недавно я пересматривал "Медею" Камы Гинкаса, где античный (римский) текст соединяется с драматургией (Ануй) и поэзией (Бродский) двадцатого века, за счет чего Гинкас дистанцируется от самой категории "трагического", и разъятая на формальные элементы "трагедия" нарочито профанируется, поскольку в сегодняшнем мире подлинная трагедия невозможна, она неизбежно оборачивается фарсом:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3449706.html

У Туминаса вроде бы тоже поначалу трагическое подается как комическое, а "высокое" как сниженное. Это касается не только Жреца, но и Креонта - для Эльдара Трамова на текущем этапе, наверное, это наиболее значительная актерская работа: травестированный, почти опереточный манерный царек в пурпурном хитоне с бутафорским лавровым венцом поверх спадающих ниже плеч волос, номинально именно он оказывается главным антагонистом Эдипа, так что последний даже готов приговорить его к смерти, или по меньшей мере к изгнанию - но разумеется, не от Креонта, не от Вестника, объявляющего очередную "волю богов" (Олег Форостенко), и не от слепого прорицателя Тиресия (Евгений Князев) исходит опасность для Эдипа - для Эдипа опаснее кого-либо он сам.

Среди многочисленных телепрограмм, приуроченных к юбилею Вахтанговского театра, показывали документальный фильм, посвященный Юрию Яковлеву, где Римас Туминас упоминал нереализованные планы поставить на Яковлева "Ромула Великого" Фридриха Дюрренматта. Пьеса, которая когда-то шла в "Ленкоме", написанная Дюрренматтом тоже на римском позднантичном, но не мифологическом, а историческом материале, абсолютно условном, конечно же, сцены театра им. Вахтангова так и не увидела, но я зацепился за то, что Туминас назвал Дюрренматта "великим" писателем. С чем я согласен полностью, Дюрренматт - один из любимейших моих авторов с подросткового возраста, в связи с чем мне по поводу "Царя Эдипа" вспомнилась его новелла "Смерть Пифии", где варьируется все тот же, что и у Софокла, сюжет из фиванского цикла, переосмысленный через историю и философию двадцатого века как притча о невозможности человека предугадывать, а тем более контролировать события: по Дюрренматту миром правит абсурдный случай, индивид беспомощен перед лишенными всякой логики обстоятельствами, а тот, кто пытается управлять абсурдом, оказывается в дураках - у Дюрренматта таким персонажем выступает как раз Тиресий, и решение образа Тиресия в "Царе Эдипе" Софокла у Туминаса где-то, насколько мне показалось, сродни дюрренматтовскому.

но для Туминаса (в отличие от рационального, аналитичного и беспощадного Гинкаса) это не мировоззренческая декларация, а методический прием: конечно, всерьез воспринимать античное представление о трагедии как о противостоянии человека с Роком очень трудно, скорее всего, просто невозможно - где Рок и где мы... Тем не менее трагизма человеческого существования это не отменяет, просто конфликт смещается в иную плоскость, к неизбывным внутренним противоречиям, которые человек носит в себе. И к этой трагедии пафосом не пробиться - Туминас продирается к ней через сарказм, через цинизм современного (в широком смысле "современности", которая длится не первую тысячу лет) мышления, но достигает, доходит до самой сути.

Эдип в исполнении Виктора Добронравова, стоит ему снять позолоченный головной убор - обыкновенный человек, мужчина, муж, отец. Но обладание царским венцом возносит его над толпой сограждан, и Эдип уверен в своем превосходстве, в непогрешимости, в том, что он лучше остальных. Путь к пониманию, к осознанию, что он не только не лучше, но хуже всех прочих, грешнее, преступнее, ниже - и есть по Туминасу путь подлинно трагического героя. Сколь ни парадоксален на первый взгляд выбор Виктора Добронравова, блестяще работающего обычно в жанре музыкальной комедии, способного показать чудеса пластической эксцентрики (что, правда, в "Царе Эдипе" ему тоже пригодилось) на заглавную роль в греческой трагедии - столь же идеально, так что кого-то может и огорчить предсказуемостью, назначение Людмилы Максаковой на роль Иокасты. Эдип-Добронравов и Иокаста-Максакова, при заметно неравном объеме текста, становятся полюсами представленной Туминасом трагедии, где человек вступает в конфликт не с надмирной силой Судьбы, не с социумом, не с другим человеком-соперником, но с самим собой. Я ль не изверг? Я ль не убийца? - задается вопросом Эдип. Живи беспечно, не узнавай, кто ты - успокаивает его Иокаста, выступая как бы внутренним голосом того же героя, второй его ипостасью, пока первая стремится добраться до истины. Ключевая в этом смысле, на мой взгляд, сцена спектакля - диалог мужа и жены=сына и матери (он в белом костюме, она в черном платье), мизансценическая графика и интонационная мелодика (от "простой человеческой" с нарастающим градусом пафоса) которого выстроены до того совершенно, что на каждом "кадре" и каждой "ноте" хочется "остановить мгновенье".

Эдип, с одной стороны - глубоко индивидуализированная фигура, с другой - обобщенный человеческий тип, что подчеркивается постоянным присутствием в спектакле бессловесного, безымянного персонажа "воина" - Павел Юдин в доспехах "античного" бойца с копьем на протяжении всего действия наблюдает, по касательной участвует в происходящих событиях, и его линия до какого-то момента служит экстравагантным контрапунктом к сквозному трагическому сюжету. Но когда сюжет приходит к развязке - именно "воин" (тут режиссер дает намек, что это один из старших сыновей Эдипа и Иокасты) пытается броситься на копье, покончить с собой - формально непричастный к прегрешению, невольному преступлению Эдипа, он переживает его как свое собственное. Да и преступление Эдипа ведь не в том, что он убил отца и женился на матери - сделал он это по незнанию, оказавшись без вины виноватым. Настоящая его вина - в самоуверенности: убежденность в своей непогрешимости, превосходстве, власти над обстоятельствами - вот в чем корень зла, и в этот грех впасть очень легко, для чего необязательно быть царем, но очень трудно, больно, а все-таки необходимо его избыть, искупить.

В спектакле участвуют артисты Афинского национального театра Греции, воплощая "хор фиванских старейшин", и это тоже не просто экзотичная этнографическая краска (от экзотики режиссер и художник как раз уходят, облачая хористов в стандартный "блэк-тай"), а значимый элемент решения: вот одинокий безмолвный воин - а вот многоголосный хор, чье эмоциональное состояние оттеняет метания героя. Как греки технически это делают - отдельный разговор, вероятно, насколько я понял, их так и не заменят русскоязычными артистами, а будут привозить время от времени, потому что для такой филигранной полифонической мелодекламации и при столь сложной хоровой партитуре (композитор партий хора - Теодор Абазис) даже опытному актеру необходим долгий специальный тренинг. Автор инструментального саундтрека - Фаустас Латенас, использующий для музыкального лейтмотива в кульминационных эпизодах тему Г.Ф.Генделя. Так в спектакле сходятся эпохи и различные культурные традиции, выводя на первый план экзистенциальное содержание мифологической фабулы: власть, исключительность, превосходство - заблуждение, самообман, морок. Но Туминас не ограничивается констатацией ущербности человеческой природы, он - и вот это, пожалуй, по нынешним понятиям редкость - указывает путь к исцелению: через индивидуальное, сколь угодно болезненное в катастрофичных для личного благополучия последствиях самопознание - на чем, в сущности, Туминас и сконцентрирован в своем творчестве, и в "Царе Эдипе", и, более или менее явно, в любой другой постановке, драматической или оперной.

И выводя эту тему за пределы частного опыта, Туминас уже после всех откровений, пережитых Эдипом, снова выталкивает на сцену его девочек. Герой уже обратился к царю Креонту с монологом, в котором просит позаботиться о потомстве - но что царь, тоже всего лишь человек. На детях Эдипа все равно лежит родовое проклятье - и дымящийся "каток", которому хрупкие девушки из последних сил стараются противостоять, их сметает. А потом эта жуткая труба под электронные вариации на тему Генделя подкатывает к самой-самой авансцене, вот-вот перевалит через рампу и проедется по партеру, передавив всех нас, как проклятых - род Кадма и человеческий род.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment