Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

не покидая леса: Герман Гессе "Игра в бисер"

Читателей середины 20-го века можно понять - и тех, кто в 1920-е годы находил откровения в "Волшебной горе" Томаса Манна, и кто в 1940-е с последующими десятилетиями приникал к "Игре в бисер" Германа Гессе как к последней, хотя бы и утопической надежде. Но неужели сегодня кто-нибудь, кроме отпетых маньяков, всерьез готов воспринимать подобную псевдоинтеллектуальную шнягу? "Игра в бисер" и "Волшебная гора" -

http://users.livejournal.com/-arlekin-/2191032.html

- неизбежно ассоциируются друг с другом, при некоторых различиях художественного порядка (все-таки у Манна персонажи отчасти человекоподобны, а у Гессе нарочито стерты до чистых аллегорических абстракций) - оба немецкоязычных автора живописали "мир горний" посреди кровавого людоедского бардака, предпочитая держаться от последнего на безопасном удалении, в качестве убежища неизменно предпочитая Швейцарию, где Гессе к тому же на халяву и задолго до того, как это стало вопросом жизни или смерти, обломилась завидная жилплощадь. Но парадокс в том, что имеющие репутации "антифашистов" литераторы, при всей диалектичности их творческого метода, неизбежно приходили к созданию сугубо фашистского типа утопий, где ценность отдельной личности стремится к нулю, а всякий конкретный индивид приносится в жертву универсальной, но абстрактной идее. Что в случае с "Игрой в бисер" просто режет глаз на каждой странице.

Гессе рисует мир воображаемого будущего, когда "фельетонная" эпоха (как он аттестует современный ему и ближайший прилегающий прошедший исторические периоды, ее отличительный признак: "важно было только связать известное имя с актуальный в данный миг темой") осталась в прошлом и вместо смакования поверхностных сведений человечество погрузилось в глубины истинного знания. Ну, может, не все человечество скопом, а отдельные избранные. Пресловутая и практически нарицательная Касталия (где только в нашу продолжающуюся "фельетонную" эпоху не встретишь этот образ - от театрального проекта режиссера Клима до молодежного телесериала канала СТС!) - государство в государстве, туда отбирают одаренных, их воспитывают, а внутри Касталии существует еще и орден игроков в бисер. Образцы игры, подаваемой как нечто необычайно возвышающее ум и душу, автор романа благоразумно не приводит, чтоб не осрамиться, а ограничивается обобщенными описаниями даже не внятных правил, но скорее общефилософских подходов к ней: мол, в игре создаются интеллектуальные построения, позволяющие проследить закономерности во всех сферах искусств и гуманитарного, да и не только, знания. Есть опасность, что игра может выродиться до формализма и схоластики, но все-таки основа ее - подлинное стремление к всеобъемлющему осмыслению действительности, по крайней мере, ее "духовной" составляющей.

У Гессе, делающему ставку на универсальные взаимосвязи идей и образов в культуре через границы времени и пространства возникает логичный, предсказуемый отсыл к Николаю Кузанскому - много позднее свой, более практичный и беллетризованный вариант "игры в бисер" предложит русскоязычный, но предпочитающий существование в германоязычном культурном контексте писатель Алексей Макушинский, см. "Пароход в Аргентину":

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3123857.html

Что особенно важно (на мой взгляд) и характерно - в Касталии не производят новых "духовных", а тем более художественных ценностей: некоторые (в том числе и Кнехт) пишут стишки, но шедевров музыкальных, живописных, да и литературных не создают - а только стараются осмыслить, сопоставить с другими, встроить в контекст уже готовые. Между тем "дух", "духовность" и производные рассыпаны по роману с такой щедростью, что Гессе дал бы форму участникам православных ток-шоу, пускай и имеет он виду несколько иную духовность, чем поборники "русского мира" - да полно, настолько ли иную? Фактически мир, описанный у Гессе, лишь номинально футуристичен, на деле же - подчеркнуто архаичен. Это касается и материально-технической стороны - персонажи романа не пользуются даже теми благами цивилизации и прогресса, которые были под рукой у автора, вроде пишущих машинок и телефонов, не говоря уже про аэропланы или пароходы. В последних главах основной части романа можно встретить два-три намека на то, что перемещаются герои все-таки не пешком и не на волах, а поездами или машинами (что имеется в виду под "машинами", не те ли же паровозы - неизвестно), но в целом не только касталийский, а весь обрисованный Гессе фантазийный хронотоп опрокинут в прошлое и сочетает внешние приметы европейского средневековья с внеисторическим индусско-китайским востоком. Пуще того социальное устройство - иерархичное, кастовое покруче средневекового и восточного, с сохраняющейся властью родовой аристократии (при поправке на возможности для особо одаренных) и покорностью знающих свое место плебеями, кое-где упоминается тяжелая доля арендаторов земли, но землеройки никого не волнуют, внимание сосредоточено на рыцарях духа. Роль женщины в описанном мире нулевая - герои принадлежат к стопроцентно мужскому сообществу, единственный мало-мальски индивидуализированный женский образ на весь роман возникает ближе к концу - жена Плинио и мать юноши, который стал невольным виновником смерти главного героя, но и она сводится, по большому счету, к абстракции. А так - и политическая, и "духовная" власть, сила, все знания, все богатства, все возможности распределяются - опять-таки строго в согласии с издавна установленной иерархией - внутри мужского сообщества. И при всей утопичности, аллегоричности предложенного мироустройства современное сознание (необязательно "либеральное" - какое угодно), вероятно, не в состоянии вместить такое.

Главный герой Йозеф Кнехт, которому посвящено жизнеописание безымянного последователя - все-таки не аристократ. Он выдвинулся изначально благодаря успехам в музыке, которая в художественном мире Гессе (и это не в "Игре в бисер" проявилось впервые, а раньше) по умолчанию воспринимается как высшее материальное, чувственно осязаемое проявление пресловутого "духа". По рекомендации учителя Кнехт ("слуга") попадает в "элиту" и там, благодаря способностям, успехам, самоотречению, начинается его восхождение, которое приведет к посту "магистра игры". На этом пути у него не будет, естественно, женщин (с этим вообще забавно обстоит: Гессе упоминает, что деревенские бабы прежде, чем найдут себе мужей из своей среды, охотно позволяют "элитарным" школярам удовлетворять их потребности, ведь они точно знают, что те на них не женятся!; но позднее сама сексуальность сводится на нет, вытесняемая и подавляемая "медитациями"; наличие проявлений гомосексуальности в сугубо мужском сообществе интеллектуально высокоразвитых особей, построенном на учительско-ученической иерархии, у Гессе, разумеется, и намеком не проскальзывает), и встретится всего лишь пара друзей - сперва Ферромонте, потом последователь и ближайший, но ревнивый и беспокойный помощник Тегуляриус; а также приятель-соперник Плинио Дезиньори, играющий в сюжете ключевую роль.

Важнейшим этапом "карьеры" героя становится его миссия при католическом монастыре и общение с отцом Иаковым, авторитетным представителем Римской церкви - запланированное руководством касталийского ордена сближение Йозефа с Иаковым приводит к соглашению между Касталией и Римом, давно чаемому обеими сторонами, но в силу разных обстоятельств прежде невозможных. Аллегория тут совсем прозрачная - Рим олицетворяет религиозную "духовность", а Касталия - светскую, интеллектуальную, и где-то с уклоном в буддистско-индуистские практики. Кроме того, для Гессе важно подчеркнуть, что Касталия долгое время до исполненной героем романа миссии существовала как бы вне истории, вне политики и какой-либо общественной жизни - Кнехт не без влияния отца Иакова вернул ее "в историю" человечества.

У Гессе "игра" понимается как особого рода "религия", но без "теологии", то есть вера без мистики, сводимая к этическому кодексу и воспроизводимым ритуалам - унылое довольно-таки зрелище, должно быть; не говоря уже о том, что адепты "игры" и члены "ордена" - люди без семьи и без собственности, дающие обет безбрачия, а до кучи еще и сироты (либо не имеющие родителей, либо по каким-то причинам отнятые и них и переданные ордену на воспитание - таков и Кнехт). Ну как есть сектантство - сознавая это, автор и надстраивает на примитивную конструкцию изощренный диалектический декор, подводя героя к мысли об отставке, что по сути ничего в устройстве ордена, да и окружающего мира, не изменит.

После пребывания на высшем посту герой, испытав очередное "пробуждение", изъявляет желание покинуть орден и, понимая, что не получит отставку просто так, уходит самовольно, принимая, а точнее, выпрашивая приглашение давнего знакомого Плинио, аристократа, вернувшегося из касталийской школы в "мир", стать воспитателем его сына-подростка. Сразу же по приезде во владение Плинио герой погибает, отправившись с воспитанником купаться на озеро. Смерть Кнехта, понятно, у Гессе подается как жертва учителя во имя ученика, что уже само по себе не слишком разумно и убедительно.

Тем не менее учительство, ученичество, служение, подчинение - фундаментальные основы выстроенной в романе иерархической системы. Кнехт очень любит учить, предпочитая (говорит об этом постоянно) самых юных и, конечно, имея в виду мальчиков, потому что девочек тут даже давать и рожать не объясняют как, социальная роль женщины в предложенной "утопии" сведена полностью к животной функции. Но и сам герой когда-то испытывал последовательно влияние своих престарелых мэтров, будь то музыкант или философ. Такой видится Гессе система передачи "духовных" ценностей - искать в ней опять же гомосексуальную подоплеку вроде бы неприлично, но и не замечать очевидного - глупое фарисейство.

Помимо собственно биографии Кнехта и предуведомления к ней в структуру романа входит подборка стихов, приписанных Кнехту, и три сочиненных им по заданию вымышленных жизнеописания, "автобиографии", помещенные в антураж других эпох и культур: философская сказка "Кудесник" (первобытно-общинное племя, живущее по законам матриархата, где тем не менее женщины-праматери выступают в роли пассивной и ритуальной, а реальная сила принадлежит заклинателю погоды, которым после долгого периода ученичества и женитьбы на дочери прежнего кудесника становится главный герой новеллы, вынужденный в итоге ради мира племени принести себя в жертву); квазихристианская притча "Исповедник" (о бывшем грешнике, ставшем отшельником и принимающем исповедь, но неудовлетворенным собой и находящем другого отшельника-исповедника, который берет его в слуги-ученики, а перед смертью признается, что и он сам был не удовлетворен своим отшельничеством до их "случайной", а фактически предопределенной встречи; чем-то сюжет напоминает толстовского "Отца Сергия"); и "Индийское жизнеописание" (наследный принц в результате придворных интриг мачехи и ее сына оказался пастухом, затем его жену увел унаследовавший трон сводный брат, герой убил обидчика и в бегах повстречал уже виденного ранее йога, а когда решил покинуть лес и попрощаться, йог показал ему "майю", беглец увидел будто наяву свое возможное будущее, восхождение на трон, рождение сына, войну и гибель наследника, собственное заточение - очнулся, принял на себя послушание, стал учеником йога и никогда не покидал больше леса).

Последнее, "индийское жизнеописание" заканчивается триумфом эскапизма, отречением героя от "майи", то бишь всего мирского, чувственного и, стало быть, фиктивного - но создано оно героем "Игры в бисер" на определенном этапе его жизни, еще в юности. Далее же Кнехт постепенно "пробуждается" для возвращения в "мир", для преодоления границ незамутненной касталийской "духовности" - к неудовольствию иерархов ордена. С литературоведческой точки зрения все построения Гессе с их диалектичностью, допустим, виртуозны - тут и система двойников, и друзья-соперники, и смена ролей, и противоречивое, но вместе с тем поступательное, последовательное развитие личности героя, его характера, его интеллекта, его воли - все налицо. С одной стороны - заповедник "духовности" с его незыблемыми "традициями", с другой - бесконечно изменчивый внешний "мир". Герой приходит к осознанию, что "мир" нуждается в Касталии, а Касталия не должна отрекаться от "мира". Тем более в свете предстоящей войны - этот мотив, пожалуй, единственное, что в романе меня сколько-нибудь зацепил лично: обрисованная Гессе идиллия кажется вечной - а она хрупка, неустойчива и, нетрудно догадаться, обречена. Оттого, видимо, поступок героя, его "уход" (если уж вспоминать про Толстого) должен восприниматься как своего рода "подвиг". Короче, стандартный набор клише для всякой тоталитарной утопии, будь то секта или империя. Начиная с обращенности не к гипотетическому будущему (несмотря на номинальную отнесенность событий в грядущие века), но к мифологизированному прошлому.

Весь пафос "Игры в бисер" нацелен на подавление - причем не под воздействием извне, без насилия, но изнутри идущим импульсом - индивидуальной воли; утверждение абсолютного приоритета долга перед чувством. Якобы - диалектика - ради наиболее полного и в самой высшей форме их, воли и чувства, проявления. То есть лучшая форма свободы - подчинение, послушание, служение, выбранное добровольно, а потому и принимаемое безропотно. Отказ от служения трактуется как "измена духу", не больше и не меньше" (см. второе жизнеописание, "Исповедник"). Положим, "служение" у Гессе - тоже категория "диалектическая", и Кнехт, исполняя свое "призвание", нарушает установки ордена, совершает поступок небывалый, своей отставкой противопоставляет себя иерархии - но это лишь видимость, на деле он окончательно утверждает и свой статус, и установленный, безличный иерархический канон.

А все же воспринимается демарш героя, положа руку на сердце, как эскапада, как проявление тщеславия - вплоть до фактического самоубийства, даже если гибель Кнехта "случайна" и обусловлена физическим истощением немолодого организма. И это главный, не заложенный автором, незапрограммированный, но значимы парадокс "Игры в бисер": все самоотречение, служение, самоограничение, столь скрупулезно и велеречиво (а книжка дико многословная) описанное в романе, на взгляд незамутненный избыточным пиететом к писателю-классику и его нобелевской премии (но с тех пор еще и не за такое присуждали!) неизбежно, по-моему, предстает проявлением мелочной самовлюбленности. Которая и доныне, коль на то пошло, вдохновляют немногочисленных, но социально активных и в медийном ("фельетонная эпоха" форева!) пространстве исключительно заметных печальников-просветителей, которым все нет переводу, метать бисер перед свиньями.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments