Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

сидя на яйцах: Владимир Войнович "Малиновый пеликан"

Главный герой и повествователь свежего памфлета Войновича - престарелый писатель Петр Ильич Смородин (не знаю, есть ли смысл закапываться в этимологию вымышленной фамилии, но на всякий случай обозначить отношение к "родине и "смраду" можно), доживающий век, пока взрослые дети строят свою новую счастливую жизнь в Германии и США, на доставшейся от деда-большевика подмосковной даче, сам взглядов антисоветских и либеральных, но постоянный участник споров с соседом-черносотенцем Семигудиловым ("семимудиловым"), бывшим партийцем и гэбистом, ныне православным, чьи дети, если не сидят в тюрьме за притоносодержательство и наркоторговлю, тоже проживают в далеком заграничье. Однажды после похода за грибами Петр Ильич обнаруживает в своем животе впившегося клеща и поначалу не придает ему значения, но с подачи жены Варвары опасаясь фатальных последствий, вызывает "скорую помощь". Писателя из подмосковного поселка везут в институт Склифософского (потому что он не академик и в "академическую" больницу его не принимают, а в "простую" лучше и не соваться), дорогой он впадает в сон, и грезятся ему печальные, но как бы и смешные картины, гиперболизированные, но узнаваемые черты современной России.

К сожалению, видения Войновичу, недвусмысленно стоящему за грезящим наяву Петром Ильичом, навевает в основном фейсбук, и немножко телевизор; что в его годы, наверное, нормально и даже неизбежно, но все равно скорее печально, чем весело. С одной стороны, объектом полусонных тягостных раздумий пожилого хохмача становится Перлигос - "первое лицо государства", что, положа руку на сердце, совсем неинтересно ни в тех случаях, когда речь идет о чем-то реальном и обыденном (вроде многокилометровой пробки, в которую попадает описанная "скорая помощь", пока трассу перекрывают ради проезда Перлигосова кортежа), ни при описании явлений откровенно фантасмагорических (Перлигос - защитник природы, и лично высиживает последние два яйца уникального крымского "малинового пеликана", спасая вымирающий вид, и чуть ли не сам в пеликана перевоплощается; в связи с чем "малиновый пеликан" становится своего рода "национальной идеей", предметом культа и эмблемой государственного масштаба). С другой, рассказчик попутно наблюдает за типажами, что называется, "из народа", и делает на их основе определенные выводы о пресловутом "народе" в целом. Типажи - это в первую очередь домработница Шура, бежавшая из дома, где ее колотили сначала муж, потом сын, прибившаяся к либеральничающему народолюбивому старику-литератору, но православная, колорадско-ватническая и хранящая в тумбочке портрет Перлигоса; медсестра Зинуля, недалеко ушедшая от домработницы Шуры; а также водитель "скорой помощи" Паша, также недалеко ушедший от Шуры с Зинулей в плане взглядов на жизнь, но ради дополнительного заработка подвозящий за скромную мзду на неотложке "попутчиков".

Таким попутчиком неоднократно становится на дороге к Склифу многоликий Иван Иванович, в разных видениях рассказчика оборачивающийся то бойцом за "новороссию", то гэбистом, и что характерно, в некоторых случаях Иван Иванович носит фамилию Клещ. Иногда повествователь сталкивается с его иностранным двойником - этот Джонсон энд Джонсон пытается вербовать Петра Ильича в агенты Госдепа и ЦРУ, но действует методами Клеща и вообще от Ивана Ивановича мало чем отличается. Ночное путешествие с Клещом в теле приводит грезящего на ходу Петра Ильича на самую вершину власти, сначала в приемную к Перлигосу, а потом и дальше, где он, выступая то ли по поручению Джонсона энд Джонсона, то ли от лица Ивана Ивановича, предлагает депутатам и чиновникам программу действий. Программа состоит в том, что главной целью сегодняшней правительственной политики, судя по ее характеру, является грядущая революция в России: надо только сделать жизнь народа невыносимой настолько, чтоб тот взбунтовался и переменил порядок. К сожалению, как ни стараются Перлигос, депутаты и прочие, народ терпит любые притеснения и только все сильнее властью восхищается, а заокеанских врагов пуще ненавидит. Петр Ильич распекает чиновников - плохо стараетесь, недостаточно угнетаете, раз о революции никто не помышляет, надо больше воровать, больше врать, иначе никакой революции не случится. В качестве крайней меры, бьющей наверняка, предлагается поголовная "черенковизация" - введение в каждому гражданину в анус черенков от лопаты сопровождающееся пиар-кампанией с разъяснениями, что это врагам страны назло, а для здоровье лояльных граждан полезно. Не помогает, однако, и "черенковизация" - все равно народ доволен.

Вообще в части сатиры на "власть", как ни прискорбно признать, "Малиновый пеликан" для писателя с репутаций Войновича - опус до обидного, как-то по-птичьи беззубый: пищит, иногда щиплется, но укусить нечем. Любой стишок Дмитрия Быкова, даром что к поэзии имеет не больше отношения, чем "Малиновый пеликан" Войновича к художественной прозе, по крайней мере действеннее. Метящий в цели помельче сатирик тоже либо промахивается (неостро, неточно, мимо), либо долбит в одну точку, где и так уже живого места нет: среди примет времени "Малинового пеликана" - политические телеэксперты Владик Коктейлев и Вовик Индюшкин, а также офшоры и санкции (но между прочим, про офшоры пришлось ко времени - книжка вышла совсем незадолго до панамских "откровений", которые ни для кого откровениями не стали). В этом аспекте книга меня и с самого начала не заинтересовала. Более достойным внимания показались "народные" образы - Шура, Зинуля, Паша... Тоже штампы, тоже не "Чонкин", которого, я помню, при первой публикации в "Юности" школьники читали друг другу вслух на уроках труда, но все-таки. И тем более, что некоторое время назад мне довелось брать у Владимира Николаевича интервью, где он уже тогда - а времена были попроще нынешних - толково заметил: мол, до перестройки власть все-таки слишком много требовала от русских, а сейчас Россий вернулась в свое естественное состояние. Мне бы вот про "естественное" состояние и интересно было бы почитать именно у Войновича, но, похоже, дожив до более чем зрелых лет, обезопасив потомство, обладая, кроме прочего, настоящим сатирическом даром, Владимир Николаевич не избавился от интеллигентских иллюзий, воспринимая условно-обобщенных Шурочку, Зинулю, Пашу и прочий "народ" одновременно и как некую политическую силу, которую надо лишь просветить, организовать и возглавить, а с другой, не более чем как "обслуживающий персонал".

Видимо, такая двусмысленная позиция для всякого интеллигента неизбежна: интеллигенту непременно хочется разбить яйца, на которых он сидит. Пеликан-не пеликан, но надо вспомнить Аристарха Доминиковича из "Самоубийцы" Эрдмана с его феерической аллегорией о курице и утятах:

"Под одну сердобольную курицу подложили утиные яйца. Много лет она их высиживала. Много лет согревала своим теплом, наконец высидела. Утки вылупились из яиц, с ликованием вылезли из-под курицы, ухватили ее за шиворот и потащили к реке. "Я ваша мама, - вскричала курица, - я сидела на вас. Что вы делаете?"-"Плыви", - заревели утки. Понимаете аллегорию? Кто, по-вашему, эта курица? Этот наша интеллигенция. Кто, по-вашему, эти яйца? Яйца эти - пролетариат. Много лет просидела интеллигенция на пролетариате, много лет просидела она на нем. Все высиживала, все высиживала, наконец высидела. Пролетарии вылупились из яиц. Ухватили интеллигенцию и потащили к реке. "Я ваша мама, - вскричала интеллигенция. - Я сидела на вас. Что вы делаете?" "Плыви" - заревели утки. "Я не плаваю". - "Ну лети". "Разве курица птица?" - сказала интеллигенция. "Ну сиди". И действительно посадили. Вот мой шурин сидит уже пятый год. Понимаете аллегорию?"

Нет, не желают понимать, что ежели "народ", будь он неладен", подымется на долгожданную и желанную интеллигентами "революцию", то морок "малиновых пеликанов" сдует будто ветром, а вот птичкам попроще, засидевшимся за яйцах, придется несладко, их снова, что уже не раз бывало, к пруду поволокут. Казалось бы - вот судьба Эрдмана среди миллионов прочих, ну чем не урок потомкам интеллигентов, ан нет, уроки впрок не идут. "Позитивная" программа, стало быть, прежняя - свобода слова и честные выборы. Непонятно только, должны ли Зинуля с Шурочкой на этих выборов голосовать, или на всякий случай, не наступая, наконец, на прежние грабли, лишить-таки обслугу права голоса, чтоб власть для народной пользы, раз уж сам "народ" своей пользы понимать не желает, выбирали прозревшие истину большевистские внуки. Интеллигент неизбывно мечтает о переменах к лучшему "для всех", но не жертвуя личным комфортом за чужой счет. Поэтому когда, не дай Бог, перемены случаются, то оказавшись их первой жертвой, интеллигент впадает в растерянность, полагая, что кто-то у него украл "достижения свободы". Так было и сто лет назад, но память интеллигентская, при всей ее обширности, работает избирательно. Поэтому из внуков большевистских вождей и детей НКВДшников нередко выходят самые ярые антисоветчики; а из потомков евреев, которых большевики освободили из черты оседлости, где они пребывали при Романовых - самые оголтелые православные монархисты и т.д. Как это удается, к примеру, конкретно Войновичу, ну или хотя бы его альтер эго Петру Ильичу Смородину: с чистой совестью проживать на даче, доставшейся от большевика-деда, и дедовские идеи, ту систему, которую дед возводил (причем вовремя отойдя от дел и не став ее жертвой при православном реванше в 1930-е! и тут свезло!) поносить, запоздало поплевывая (чужим, давно выдохшимся ядом) и персонально на Ленина? Впрочем, чистая совесть - характерная интеллигентская черта, независимо от количества совершенных подлостей (рассказчик вспоминает вздохи предков, когда пятнадцать лет лагерей задним числом воспринимались как расплата за членство в "преступной организации", то бишь компартии - и за автора делается совсем неловко...).

Герою-повествователю Войновича хватает иронии если уж не на себя посмотреть без пристрастия, то на пресловутых Шурочку с Зинулей, и увидеть, что как минимум не злосчастная "советская власть" превратила их в скотов, а были они такими и до "советской власти", и после такими остались, да и что такое "советская власть", как не фантом вроде "малинового пеликана", если никакие "советы" реальной "властью" не обладали, принятие решений оставалось за отдельными фигурами, а "народ безмолвствовал"?

Однако ж с чем бы еще, а с "безмолвствованием" писателю совсем не хочется смириться. И если уж "народ", сколько его не обирай и не насилуй, доволен "властью" и вообще жизнью, а корень бед как прежде, так и нынче видит в американцах (засылают клещей и заражают СПИДОм Россию тоже, разумеется, они, америкосы с подачи Бжезинского), то писатель из последних сил возвышает свой голос за него. Звучит этот голос, увы, тускло, бывают - даже среди коллег Войновича - погромче, покрепче голоса. Поточнее наблюдения. И кругозор пошире - не ограниченный виртуально-сетевыми клише, из которых по большей части, на живую нитку сметанных, состоит "Малиновый пеликан". Помимо потуг на "быковского" свойства ерничество, автор, не выходя из своего "забытья" как основного художественного приема, впадает то в кликушество "сорокинских" антиутопий, то чуть ли не в "пелевинский" соллипсизм, одновременно, выступая с позиций более старшего и, стало быть, мудрого товарища, противопоставляя "клещевому" соллипсизму нарочито "простодушное", но "земное" здравомыслие, а напрашивающимся аналогиям с уже готовыми антиутопиями - неиссякающий стариковский оптимизм со ссылкой на Чуковского: мол, в России надо жить долго - что, надо отметить и чему стоит порадоваться, Владимиру Николаевичу пока, хотя и с довольно длительными порой перерывами (может, как раз благодаря тому, что не беспрерывно в России?) успешно удается.

Героя-рассказчика, кстати, до Склифа с горем пополам довезли - правда, там клеща и не захотели трогать, мол, сдохнет загноится и сам с гноем выйдет, но раз уж ехали, то пациент настоял, и паразита выковыряли каким-то нестерильным подобием вязальной спицы. Так или иначе - пациент скорее жив, чем мертв, уже неплохо. Что же касается раздутого на 350 страниц памфлета - скорее, наоборот: при самых благих и искренних (с поправкой на неизбежную интеллигентскую ограниченность взгляда и двусмысленность исходной позиции) побуждениях - книжка дохленькая, в ней все есть про современную Россию, но нет ничего, что и без Войновича не было бы известно, понятно, очевидно. А придать этому общеизвестному и очевидному достаточно яркую форму, чтоб произведение стало фактом литературы, не просто симптомом тотальной социо-культурной деградации - ну не получается уже. Пожалуй, единственный "живой" кусок 350-страничного текста, где присутствует и ясность глаза, и ироничность слога, и здравомыслие, и наблюдательность автора, касается отнюдь не "Перлигоса", не чиновников, не выморочного "малинового пеликана" и не фантасмагорических двойников Ивана Ивановича с Джонсоном энд Джонсоном, но и, как ни грустно, ни шурочек-зиночек-пашечек и прочих "народных" типажей, а представителей среды, которая Войновичу по-настоящему понятна, близка, знакома не по фейсбуку и теленовостям, но дана, так сказать, в ощущениях, хотя бы и в не самых недавних. Вот эти прибереженные до случая (памятью ли, дневниками ли, записными книжками...) ощущения Войнович и умеет, по счастью, транслировать через литературный (применительно к указанному конкретному отрывку не побоюсь этой характеристики, несмотря на явные огрехи стиля, тавтологию, несогласованность времен и т.п. - причем это ведь уже в редактуре, в окончательном, вышедшем из печати варианте!) текст:

"А насчет возраста, то, конечно, редко кому из людей нашей профессии удается сохранить до старости свежесть ума и таланта, большинство в раннем возрасте, написав свое лучшее, потом ничего подобного повторить не могут, и остаток жизни напрасно мучаются, вызывая разочарования и презрительные отзывы критиков и читателей. В литературе, как в спорте, балете и сексе, надо заканчивать вовремя, чтоб не выглядеть жалким и смешным. К писателям люди бывают не столь снисходительны, как к представителям других публичных профессий. Какой-нибудь спортсмен прыгал в высоту на два с половиной метра, потом стал прыгать на полтора, потом на метр, потом и на двадцать сантиметров не может подпрыгнуть. И кто его упрекнет? Все понимают, возраст есть возраст. И уже не способного ни прыгать, ни подпрыгивать помнят, каким он был когда-то. Газеты поминают в статьях под рубрикой (была такая) "Им рукоплескали стадионы". Балеринам прощают. Я был знаком с одной великой и знаменитой, которая не покидала сцену до преклонного возраста. Когда ее выступления уже и на танец похожи не были, она просто выходила на сцену и одними только взмахами рук изображала лебедя. Тем не менее публика, помнившая ее молодую, сильную и прыгучую, взрывалась в овациях и забрасывала ее цветами за то, что она еще жива, выходит на сцену, подпрыгивать не может, но руками машет почти как прежде. Между прочим, однажды я был на ее концерте и сидел рядом с ее мужем, известным композитором, в музыке очень тонким, а в быту чрезвычайно грубым. Три места перед нами занимали человек с толстой шеей и золотой цепью на ней и по бокам телохранители с такими же шеями, но без цепей. Рядом с мужем балерины сидела пожилая пара, бывшие, как они нам охотно рассказали, учителя, а тот, с цепью, был их сын из тогдашних новых русских. Сын время от времени чего-то происходящего на сцене не понимал, поворачивался к родителям, они ему объясняли. Но вот концерт окончен, публика рукоплещет, швыряет на сцену цветы. В это время в ложе поднимается хрупкая женщина и тоже хлопает. Публика немедленно оборачивается к ней и теперь аплодисменты гремят в ее честь. Новый русский поворачивается к родителям и спрашивает шепотом: "Кто это?" Мама шепотом отвечает: "Уланова". Следующий вопрос: "А кто она?" Папа говорит: "Балерина". Сын, показывая пальцем на сцену: "Такая же, как эта?"-"Лучше" - отвечает мама. "Намного, намного лучше" - уточняет папа и поворачивается к мужу балерины: - Вы не скажете, который час?" И тут же получил ответ: "А не пошел бы ты на...", и дальше пошли такие слова, что надо очень хорошо владеть искусством композиции, чтобы суметь соединить их между собой. Старики опешили, съежились, сын и телохранители повернули свои бычьи шеи, посмотрели удивленно, но, находясь в храме искусства, спорить с грубияном не стали".

И еще один небольшой пассаж, подкупивший меня, выделяющийся среди прочего вымученного пустословия с потугой на иронический блеск простодушной, скромной, искренней интонацией, неподдельной мудростью и незаимствованными, но пронесенными через долгую жизнь мыслью, ощущением, воспоминанием, в устах немало испытавшего человека куда более уместный, чем бесплодные думы про счастие народное:

"О смерти как о полном конце жизни без какого бы то ни было продолжения я начал думать рано, примерно с девяти лет. Когда мне было шестнадцать, мы жили на последнем этаже четырехэтажного дома. Тогда почему-то мысль о смерти являлась всякий раз, когда, поднимаясь или спускаясь по лестнице, я считал ступени. Их было на каждый этаж по двадцати. Десять до одной площадки, десять до следующей. Я считал очередные десять и думал: а что, если я лишний раз поднимусь на десять ступенек и спущусь на десять, значит, двадцать мне должно засчитаться в плюс. И меня занимал тот факт, что если я пройду очень много ступенек, то и жизнь моя сократится на очень много ступенек. И чем больше шагов сделаю по земле, тем на большее количество шагов сократится моя жизнь. Получалось, что лучше вообще не двигаться".
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments