Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Ярославль, Карабиха, Ново-Талицы

В течение прошлого года я с подачи дорогого друга Феликса побывал аж в трех цветаевских музеях разной степени удаленности от Москвы -

в Болшево:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/3174449.html

В Тарусе:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/3170070.html

и в Александрове:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/3174449.html

После чего ддФ месяцами усиленно проедал мне плешь музеем семьи Цветаевых в Ново-Талицах близ Ярославля, и не то чтоб "близ", а в ста с лишним километрах, так что это даже Ивановская область уже, просто Иваново от Ново-Талиц еще дальше находится, чем Ярославль. Самое забавное, что Марина Цветаева никогда, ни разу, ни одного дня в этом месте не бывала, не считая того, что Иван Цветаев привозил в Талицы свою вторую жену, на тот момент как раз Мариной беременную. Поэтому когда несколько неожиданно возникла идея поездки в Ярославль, я не мог первым делом не вспомнить Феликсовы причитания насчет Ново-Талицкого музея. Но тут дорогой друг неожиданно воспротивился - тратить несколько часов и ехать за сотни километров смотреть "какую-то избушку" ему показалось нерациональным, когда в самом Ярославле есть масса замечательных, "обязательных" к посещению музеев, включая мемориальный дом неизвестного никому из нас, в том числе Феликсу, белорусского писателя (но мемориальные музеи - особый, первостепенный пункт Феликсовой мании), музей "Любимый мишка" (коллекция игрушек - тоже ведь нельзя пропустить), музей старинного городского быта (впоследствии выяснилось, что он временно закрыт на реэкспозицию) и множества других. Однако я, уже из принципа, что так долго слушал про эти самые Ново-Талицы, настоял, что нам туда добраться нужно непременно. И вот мы отправились до Талиц прямиком от Москвы, последние десятки километров перед пунктом назначения с тоской проезжая повороты на другие окрестные музеи: музей утюга, музей лаптя, музей ямщика, музей картофельного бунта - их все, по хорошему, тоже следовало бы освоить, но поскольку центральным мероприятием и, собственно, непосредственным поводом к путешествию был спектакль, к которому надо было успеть в Ярославль, мы лишь облизывались на указательные таблички и продолжали наш скорбный путь далее, не сбиваясь.

Шутки шутками, но как ни странно, из всех цветаевских музеев Ново-Талицкий, положа руку на сердце, самый интересный. Хотя Цветаева тут не бывала, но подлинных предметов, связанных с ней и с семьей Цветаевых, здесь побольше, чем где-либо, и обстановка всяко приятнее, чем в Александрове, не говоря уже про Болшево. А главное - музей и посвящен не персонально Цветаевой, но всему роду, начиная с деда, Владимира Цветаева, сельского "батюшки", въехавшего в этот самый доме еще в середине 19-го века и воспитавшего в нем четырех сыновей, тоже по-своему замечательных. Федор Цветаев, например, был школьным учителем словесности и среди его учеников был будущий писатель Шмелев. Ну про Ивана Цветаева известно больше, хотя эпопея с организацией музея, ныне Пушкинского, и сама идея "гранитного сарая для гипсовых слепков" с позиций сегодняшнего дня кажется небесспорной. В общем, Цветаевы владели домом, а вернее, жили в нем, до 1928 года, пока не умерла жена одного из сыновей, и тогда жилплощадь получил инженер, сотрудничавший с ГПУ, и его потомки поселились тут до 1988 года. Хотя Марина Цветаева, писавшая про этот дом как про родовое гнездо, сюда не доезжала, зато в 1980-м году дочь инженера-гэбиста пригласила Анастасию Цветаеву - и не просто в гости, а на предмет продажи ей дома, который к тому времени уже практически развалился. Сделка не состоялась, но вскоре реализовалась идея создания музея. Дом отреставрировали, "перебрав" по бревнышку (официально утверждают, что 80 процентов древесины - подлинные), а поскольку "своим" его считали все ветви семьи, в том числе и враждовавшие друг с другом, то фонды из даров удалось собрать богатые, и экспозиция, хоть и не мемориальная, но богатая получилась.

Немало предметов обстановки из московской квартиры Цветаевых в Трехпрудном, причем она привезена в родительский дом и подарена его талицким обитателям еще самим Иваном Цветаевым после смерти первой жены и его новой женитьбы, в частности - великолепный "поставец" (который покойная Варвара Дмитриевна, вероятно, еще до замужества сама привезла из Италии), мебель карельской березы, тумба, благодаря которым в одной из комнат воссоздана обстановка гостиной дома в Трехпрудном периода первого брака Ивана Цветаева. В комнате по соседству - портрет Варвары Дмитриевны, переданный вдовой Андрея Цветаева. Посуда, пара античных штучек, добытых Иваном Цветаевым в экспедициях, а также фотографии, и открытки, но что самое поразительное - масса предметов, в том числе, казалось бы, малоценных, никчемных, на протяжении 60 лет, с 1928, когда дом сменил хозяев, и до 1988 года, когда возникла идея создания музея, хранились новыми жильцами, которые с Цветаевыми не были связаны (этим проверенным в деле товарищам посвящена отдельная фотовыставка в пристройке бывшего хоздвора) и на первых порах едва ли слышали про Марину Цветаеву (откуда бы?). Тем не менее уцелело масса предметов и артефактов, включая немалую библиотеку "отца" Владимира, не просто имеющих отношение к Цветаевым, но "своих" для этого самого дома! Есть и вещицы сами по себе, даже безотносительно к Цветаевым, занятные - например, походная спиртовая яйцеварка Ивана Цветаева, или пасхальное деревянное яйцо на ленте с чехлом к нему - дар Валерии (Лёры) музею. Церковь, при которой служил "отец" (дед) Владимир, во времена православного Сталина, по сей день поголовно боготворимого русскими, была закрыта, но устояла, а разрушили ее уже при Хрущеве в конце 1950-х, сейчас отстроили с иголочки и заново намерены (обирать) окормлять "верующих". В музее же, напротив, обстановка вполне светская, и про Марину Ивановну, коль скоро она в роду главная знаменитость, не забыли - сделали изящный и содержательный фотоальбом, посвященный персонально ей, он лежит на столе, его, благо это никакой не раритет, можно перелистывать, то есть обходясь без новомодной компьютеризации, полностью интерактивом здесь тоже не пренебрегают, делая ставку, однако, не на технологии (как в ярославском доме-музее Собинова, например), а на возможность прямого соприкосновения с историческими реалиями. Очень толковую (на редкость) экскурсию провела нам девушка, научный сотрудник музея, и против опасений проделанный долгий путь совсем не оказался напрасным. Кроме прочего, от нее мы узнали, что в Тарусе, помимо официального музея Цветаевой, есть еще и музей Ариадны Эфрон в доме, где она жила - частный и полузакрытый, но куда пускают по договоренности. Дорогой друг Феликс теперь, поди, бесится - надо опять в Тарусу ехать!

Посвященный Некрасову музейно-усадебный комплекс "Карабиха" в сравнении с цветаевскими Ново-Талицами - прямо рядом с Ярославлем, но тоже за пределами города. Сама усадьба - место симпатичное, и стены архитектурного комплекса подлинные, правда, усадебный дом и флигель в отреставрированном виде сохранились (после 1917 года и национализации здесь располагался туберкулезный диспансер, артель "Бурлаки", еще какие-то заведения), а оранжереи стоят в руинах, но внутри смотреть, по сути, нечего. Есть отдельные подлинные предметы быта и мебели, но в главном доме усадьбы экспозиция историко-литературная, довольно содержательная, но без мемориального контекста бессмысленная, все то же самое можно и в книжке прочитать, и те же картинки посмотреть в интернете. Флигель поинтереснее - Некрасов, наезжая в Карабиху летом, проживал именно в нем, неотапливаемом и не столь просторном, но уютном - другое дело, что как раз флигель изнутри подвергался более значительным переделкам, чем главный дом. Часть посуды, пепельница (огромная напольная, для сигар), кресло и софа - подлинные. На письменном столе Некрасова - афанасьевское собрание "Русския сказки", ныне вдвойне знаменитое как источник вдохновения Кирилла Серебренникова и его учеников, побывавших в Карабихе во время своего "хождения в народ". За оградой усадьбы - смахивающий на обелиск "неизвестного солдата" могильный памятник Федору Алексеевичу Некрасову, брату писателя, управлявшему поместьем по его доверенности и по оформленной на его имя купчей, и не только собственно усадебным хозяйством, но и доходным винокуренным заводом, проработавшем и после Некрасовых еще больше века, но развалившемся в 1990-е. Почему-то прогулки по паркам "временно запрещены", но никто не следит и осмотреть главный усадебный дом со всех сторон удалось, при этом я чуть было не наступил на лягушку. Карабиха согласно вновь утвержденному плану - не просто "некрасовское место". В подвале - экспозиция, посвященная доисторическому и дославянскому (финно-угорскому) поселению, а также Голицыным, владевшим поместьем до Некрасова. Причем в отличие от Некрасовых, род Голицыных прослежен разветвленным генеалогическим древом.

В самом Ярославле от Речного вокзала до "стрелки", "благоустройство" которой проведено по московскому, "собянинскому" образцу, и новодельного Успенского собора, облицованного снизу плиткой, подходящей скорее для станций метро (да и изнутри примерно то же самое) шли пешком, а на обратном пути заглядывали в музеи. Набережная в Ярославле похожа на аналогичные в городах верхней Волги, например, на Костромскую, и заставляют вспомнить "Грозу Островского": бульвар сделали, а не гуляют; гуляют только по праздникам, и то один вид делают, что гуляют, а сами ходят туда наряды показывать; только пьяного встретишь... Но мы приехали в будний день и не в туристический сезон, так что и в Карабихе кроме нас никого не было (по счастью - ни школьников, ни старух), и на набережной пусто, и в городских музеях не толпились. Из экспозиции Музея истории города много не узнаешь, хотя я обратил внимание на макет т.н. "дома Болконского", мимо которого мы проходили только что - расположенный сильно ниже общего уровня грунта желтый особняк ныне находится в частном владении, что там творится - неизвестно, но именно он послужил Сергею Бондарчуку натурой для сцены смерти раненого Андрея Болконского (с литературным первоисточником, впрочем, у дома связи нет). Самый любопытный раздел музея - 20-й век, и не "реконструкции" комнаты в хрущевке (с торшером и портретом Хемингуэя), а "колесо истории", посвященное событиям Гражданской войны, когда летом 1918 года в Ярославле поднялся "белый" мятеж, при усмирении которого оказалась разрушена треть города: события отмечены в круге, с датами и цитатами, который посетителю надо крутить за ручку - в любом направлении, история же, как и земля, "круглая". К городскому музею прилагается как отдельная экспозиция "музей ярославской медицины", с закутком "изба знахаря", двумя старыми бормашинами (но сдается мне, примерно такое еще и мне зубы сверлили, разве что с электрическим приводом, а не ножной педалью, как тут), портретом хирурга Пирогова и особо заинтересовавшим ддФа описанием методики создания искусственной вагины из стенок тонкого кишечника.

В каждом музее из соображений возможной экономии ддФ представлялся: "у нас один инвалид, один журналист и один нормальный": постыдный журналистский статус Феликс Тодорович благородно взял на себя, почетный инвалидный - меня с палкой пускали везде, не спрашивая документов (при том что в союз журналистов меня приняли намного раньше, чем Феликса) - оставил мне, ну а с "нормальными" вообще делать нечего. Не всякий раз ему удавалось произвести впечатление - вид и манеры у Феликса таковы, что легче принять его за спекулянта черной икрой, чем за журналиста, а бабки-музейщицы - народ недоверчивый, но там, где нас встречали женщины помоложе среднего, Феликс имел определенный успех, в музей истории города его тоже пустили бесплатно, а в Ярославском художественном еще и надарили сувениров, включая открытку на бересте (в итоге она досталась моей маме). Плюс к основной экспозиции дали бесплатные билеты на временную и очень интересную выставку "Картина жизни, жизнь в картине". Но не на выставку Николая Дубовского - туда я ходил один, а экспозиция пусть небольшая, на одну комнату, но собранная из музеев близлежащих волжских городов: Рыбинска, Иваново, Костромы, а также почему-то Донецка. Пейзажи Дубовского преимущественно поздние, начиная с конца 1890-х и до 1910-х, включая одну из последних завершенных вещей художника, полотно с зимним изображением Василия Блаженного. Вообще "мороз и солнце" на пейзажах Дубовского переданы превосходно, но и летние, морские виды, с лодками, с чайками - хороши. На полотнах Дубовского много солнца - это касается и зарисовок с полей, и изображения Троице-Сергиевой лавры. Тем заметнее и значительнее исключения: сумрачный, напряженный речной пейзаж "Притихло. Надвигается буря" (позднейший вариант 1912 года, повторение оригинала 1890-го) - черный берег, свинцовые тучи над темной водой; и "Наводнение на Екатерининском канале" (1903), которое издалека можно принять за венецианский вид.

"Картина жизни, Жизнь в картине" - выставка, посвященная исторической и жанровой живописи 19-начала 20-го вв., малоизвестные дилетанты и забытые академики разбавлены тут немногочисленными "громкими" именами, но поразительно, что и полотна не самых известных авторов не так уж проигрывают "знаменитостям". Взять хотя бы Леонида Соломаткина - правда, тутошний вариант "Славильщиков-городовых" хотя и очень смешной, но явно проигрывает более удачному этюду к той же картине, который я видел прошлым летом во Владимирском художественном музее:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/3169569.html

Или Михаил Игнатьев - совсем неизвестный живописец, а его картина "Роковой выход" - целая "новелла": за кулисами разбившегося акробата окружают танцовщицы и клоуны, но на арене шоу должно продолжаться. Абрам Архипов - уже более знакомая личность, хотя имя не сказать что на слуху (и почему-то его работ больше в европейских музеях, чем в российских, при том что он даже не эмигрировал), а его изумительная "Девочка-арфистка. Отдых" - одна из самых запоминающихся вещей не только на выставке, но и вообще в музее. Батальный раздел представлен "Кавалерийским отрядом в походе" Франца Рубо и наброском Василия Верещагина "Несут раненого", а "гвоздь" проекта - полотно "Петр Первый допрашивает царевича Алексея в Петергофе" Николая Ге (1874), позаимствованное для выставки из Рыбинского собрания. Есть и Виктор Васнецов - рисунок 1911 года "Архимандрит Дионисий диктует грамоту патриарха Гермогена инокам Троицкой лавры". Сцена древнеримской жизни "У Гадалки" Сведомского (1880-90-е) напомнила сюжетом поставленную только что в театре Покровского "Сервилию" Римского-Корсакова, тоже такое псевдоисторическое, но с замахом на помпезность произведение, при серьезном внимании к интерьеру (Сведомский был учеником Мункачи, чью интерьерную живопись недавно можно было оценить на выставке в ГМИИ). Эмигрировавший в 1921-м и не слишком ныне популярный, но, похоже, очень неплохой живописец Константин Вещилов представлен картиной "Боярский выезд" (1910-е) - яркая штучка, боярский поезд показан в динамике, в солнечном зимнем пейзаже. Отличный портрет Константина Савицкого "Молодая белоруска" (1880) - этюд для картины "Аннушка".

Постоянная экспозиция восьми залов второго этажа показывает искусство 18-19 вв. 18-й век, понятно, скромен, хотя есть "Портрет Великой княгини Александры Павловны" Левицкого (юная такая, здоровая, игривая - в профиль), "Портрет Елизаветы Бантыш-Каменской" Аргунова. В академизме 19-го века выделяется брюлловский портрет Мусина-Пушкина. Вскорости в Москву должны забрать из Ярославля на выставку Айвазовского какую-то из двух картин - "Бурю на Азовском море" или "Вид с Каранайских гор", скорее вторую, потому что она необычайно выразительна и вообще сюжет не самый для Айвазовского типичный, а "буря на море" - ну и буря на море.

Отдельный зал - портретная галерея, собранная, похоже, по национализированным ярославским дворянским усадьбам и купеческим особнякам, вещи очень разного, мягко говоря, качества, и более интересные с исторической, нежели сугубо художественной точки зрения. Но вот портрет купца Шестова кисти Тропинина (1844) - однозначно шедевр, и против ожиданий "купец" оказывается молодым просвещенным (еле удерживаюсь от "интеллигентного") бизнесменом. Но главное, чем запомнится мне ярославское собрание живописи 19-го века - две картины Перова: "Дворник, отдающий квартиру барыне" - брейгелевской выразительности пьяный бородач в рваных штанах и рубахе навыпуск; и "Мальчик, готовящийся к драке" (1866) - маленький звереныш, изображенный художником, разумеется, без ненависти, но не просто с сочувствием, а с каким-то неприкрытым ужасом - такие два звериных лика "русского народа" вышли у самого "народолюбивого" и "гуманного", казалось бы, русского живописца-реалиста.

Настоящих шедевров в ярославском собрании вообще предостаточно: "Портрет купчихи Расторгуевой" Константина Маковского, неожиданно "светлый" Куинджи - "Степь. Нива", еще один (помимо "выставочного", уже в постоянной экспозиции) Соломаткин - "Чтение военной телеграммы. На заработки" (1877). Два портрета Репина - "Косарь-литвин. Здравнево" и "Портрет инженера Антипова" (двоюродного брата Чайковского). Две забавные реалистические зарисовки Владимира Маковского - "Без хозяина" (молодой лакей развалился в кресле с сигарой в зубах) и "За бутылкой" (старый алкаш). А вот и Серов - "Портрет Прасковьи Антиповой", что примечательно - на пресловутую выставку в Третьяковке его из Ярославля не увозили, так и провисел без очередей. Любопытное полотно Николая Касаткина "Решение" (1900), где женщина жжет письма, а мужчина печально смотрит в окно. Несколько вещей Поленова - "Ранний снег. Бехово", "Тивериадское озеро", а также "За чтением" Елены Поленовой. Остроухов, Ярошенко, Петровичев. Огромное панно Аполлинария Васнецова "Всесвятский мост. Москва конца 17-го века". Отличный подбор пейзажей - "Буйный ветер" Рылова, потрясающее "Утро" Николая Крымова (1916), менее интересной мне показалась, правда, "Ярилина долина" Рериха (1908), а также Кузнецов, Сарьян... Чудесный портрет мальчика работы неизвестного мне до сих пор, признаюсь, Александра Савинова (потом почитал о нем подробнее - дядя Бориса Пильняка, очень непростой судьбы человек, которого сперва, до 1917 года, преследовали "эстеты", а потом, уже в 1930-е, гнобили по идейным соображениям;). Полотно "Цирковое представление" - под вопросом авторство Сапунова. Второсортный модерн а ля Климт - "Артемида и Эмпедокл" Калмакова. Но совершенно замечательные "Серебряные ветлы" Головина, "Портрет Марии Плотниковой" Кустодиева (свою двоюродную сестру художник изобразил в длинном голубом платье и с розой в руке, совсем непохожей на его узнаваемых купчих-венер), пейзажное панно Богаевского "Жертвенники", в ренуаровском духе исполненный "Портрет девушки на отдыхе" Богданова-Бельского (1915), пейзажи Бельницкого-Бирули, яркий, как всегда, Грабарь ("Сирень и незабудки", "Идей" 1906 г.), и превосходная "Девушка со спицами" Малявина.

И просто фантастический в Ярославском музее 20-й век - и авангард, и "официоз", но тоже по-своему примечательный. Вторую половину века я не беру - там как раз особо нечего ловить, я зацепился разве чтоза "Натюрморт под яблоней" Евсея Моисеенко, этот художник с некоторых пор меня очень интересует; ну и бросаются в глаза эскизы к мультикам Петрова, уроженца Ярославля, а самый знаменитый, оскароносный "Старик и море" (сделанный, между тем, в Канаде) крутится на мониторе в статусе "видеоарта". Но вот начало века - это и Кончаловский, и Машков (сразу две заметные вещи: "Портрет неизвестного" и декоративный "Натюрморт с фарфоровыми фигурками"), и абстракции Розановой, Поповой, Синезубова, Адливашкина, и замечательный Лентулов ("Декоративная Москва", 1915), и очень хороший Фальк ("Печка", 1921-22), и "Берег Сены" Александры Экстер (1912), и отличная "Мясная лавка" неизвестного мне, признаюсь, Алексея Моргунова (1884-1935), и восхитительная "Герань" Владимира Лебедева (1919). Подобно тому, как до Москвы на выставку Серова не доехал из Ярославля портрет Антиповой, так и портрет Елены Бебутовой (1918) не попал на менее пафосную, но тоже очень значительную выставку Кузнецова в Инженерном корпусе, а эта Бебутова, на фоне голубых вееров и еще очень молодая, как минимум не хуже тех двух, что экспонировались в ГТГ. Экспрессионистские "Слепые" Юлии Оболенской (до 1925) - старуха, мужчина и юноша у телеги. Концептуальный центр первого зала 20-го века - "Дом в разрезе" (1931) Татьяны Глебовой и Алисы Порет, реконструированное "коллажное" полотно, поступившее в разрозненном виде и собранное буквально по кусочкам, дающее картину жизни многоквартирного дома в духе "аналитики" Павла Филонова, где пожар соседствует с семейным обедом и интимными сценами. В следующем зале - уголок Михаила Соколова, его цикл "Прекрасные дамы" (1920-30-е) в разной технике, "Пейзаж с прохожими и собакой", еще один московский пейзаж, "Букет" 1946 года, и портрет самого Соколова кисти Антонины Сафроновой (1928-29). Уголок хитро устроен - вещи развешаны на панелях, которые смотрительница сдвигает (по своему усмотрению - но для меня сдвинула) и за ними - еще картины, уже на стене! На недавней выставки "Романтический реализм" в "Манеже" очень не хватало "Авиамоделистов" Лидии Тимошенко (1937 - расцвет сталинского воздухоплавания и дирижаблестроения) - дети с моделями самолетиков, все стало вокруг голубым и зеленым.

Да и "Портрет Комбрига Шапкина" Александра Герасимова (1935) туда вписался бы, не говря уже про Котова, про Самохвалова и его "Портрет гримера театра М.Филипповой. Неожиданно смотрится в таком контексте скульптура Анатолия Шугрина "Король Артур" (1940) со следами межвоенного авангарда. Два весьма характерных полотна Лабаса - более раннее, "В метро" (1935) с эскалатором, уносящим бесконечные небеса, и более позднее "Летят" (1979) с изображением салона пассажирского самолета в разрезе (наподобие юханановской "Синей птицы"). Отличный автопортрет Ряжского 1930-х годов (с трубкой и в кепке), выразительный натюрморт "Волга. Рыбы" Осмеркина (1938). Полотно, в которое я влюбился, и художник, в последние годы необычайно меня волнующий - "Вечер в детском парке" Александра Шевченко, поздняя вещь (1946), внешне - абсолютно благонамеренная (мамаши с дитями гуляют), а по сути - парадоксальная, ведь детство ассоциируется с утром, с рассветом, с солнцем, а тут вечер, сгущающийся мрак... Изумительные "Анютины глазки" Куприна (натюрморт с цветами и курительной трубкой). Но прежде всего во втором зале бросается в глаза панно Сергея Луппова "Водная станция" (1937), в характерном стиле эпохи, только еще брутальнее, чем Дейнека, с почти голыми улыбчивыми качками - и как же это ддФ не дошел туда, а предпочел накупить галстуков-бабочек в музейной лавке?!

В доме-музее Леонида Собинова нас встретила табличка на воротах: "музей открывается в июле". Все расстроились, а Феликс огорчился до того, что решил постучать - ворота, к нашему общему удивлению, отворились, а вслед за ними входная дверь. Оказалось, что музей работает с июля прошлого года - просто год на плакате не указан, и каждый следующий посетитель (призналась кассирша) на это пеняет, что, впрочем, не подвигает сотрудников переменить табличку или хотя бы дорисовать год (впрочем, "музей открывается в прошлом году" - это что-то из серии "на вчерашний спектакль приходите вчера). Дом абсолютно подлинный, причем для Собинова дважды родовой, поскольку его отец женился на внучке прежнего владельца после того, как тот разорился. Другое дело, что Собинов решил выкупить доли остальных наследников и стать единоличным хозяином "гнезда" очень вовремя - в 1917 году. Едва успел, как владение национализировали. Коммунальным квартирам наследовала контора "Спортлото", и лишь в 1980-е Собиновы как бы "вернулись" домой.

Ну то есть кто вернулся - наследники по линии Собиновой-Кассиль живут за границей и в родовом древе даже имена последних поколений не указаны либо обозначены вопросами, а с сыновьями Собинова Борисом и Юрием, история еще более печальная. Юрий, военный и при этом талантливый художник - в экспозиции представлены его рисунки, в том числе портрет брата Бориса за фортепиано - погиб на Гражданской войне в 1920-м. Борису удалось уехать, он учился в Германии композиции у Глазунова, Хиндемита и Шенберга, стал профессиональным музыкантом, сделал какую-никакую карьеру - а потом в Европу вторглись русские орды. В 1945-м Борис Собинов с территории американской оккупационной зоны был похищен агентами НКВД, насильственно вывезен и отправлен в лагеря, откуда вернулся больным и долго не протянул. Что характерно - замученного узника русские похоронили по высшему разряду, на Новодевичьем кладбище рядом с отцом в 1957-м году. Похоронам самого Собинова тоже уделено внимание - на видео воспроизводится документальная хроника прощания и проводов ("они любить умеют только мертвых"), а в экспозиции имеется плед, под которым певец умер в 1934-м в столице независимой, еще не подвергнувшейся на тот момент очередному русскому нападению Латвии. Естественно, выставляются афиши, партитуры опер, шаржи на Собинова, костюмы и аксессуары к его сценическим образам (Ленский, Вертер, Князь из "Русалки", а также Дубровский из позабытой сегодня оперы Направника - последняя, 1915 года, русскоязычная партия Собинова), но неожиданно много интерактивной электроники, кристаллических экранов, аудиозаписей, и даже специальные сферические кресла (будто из космической кинофантастики 1970-х) для прослушивания сохранившихся фонограмм с оцифрованных пластинок Собинова. Я залез в эту футуристическую мебель и послушал некоторые, в частности, арию Эрнесто из "Дона Паскуале" Доницетти благо только что опера поставлена в Большом с приглашенным, между прочим, итальянцем - а Собинов поет, естественно, по-русски, и даже если с поправкой на искажения звука, неизбежные при тогдашней технике звукозаписи, прославленная манера Собинова сегодня кажется дико архаичной, пой он так в 21-м веке - его бы на смех подняли, несмотря на голос, на весь "итальянский" вокал. Еще из раритетов музея - скатерть с вышитыми автографами Собинова и актеров Художественного театра (богатая театралка-эмигрантка выставила ее позднее на аукцион, советский еще Фонд культуры купил за полторы тыщи фунтов стерлингов и передал музею), портрет Собинова работы Леона Зака, подушка, "на которой родились все дети в семье Собиновых", и подлинный дорожный чемодан "Луи Вюиттон", купленный Собиновым в Лондоне (такой же "иностранный сундук" в увеличенных размерах был выставлен некоторое время назад на Красной площади, вызвал возмущение православных и его с позором убрали).

В "Любимого мишку" мы уже не успевали, пошли в историко-художественный музей, пока его не отобрала и не закрыла местная епархия (об этой опасности нам в панике поведали музейные смотрительницы). Сам комплекс ничего себе, но экспозиции фуфловые, и каждая, вплоть до "медведицы Маши", по отдельному билету (на территории музея держат живую медведицу как символ города, но не в пример бернским медведям, показывают за особую плату, 80 рублей). Медведицу мы не увидели, я выбрал для себя экспозицию "Слово о полку Игореве" - по набору экспонатов ничем не примечательную, но довольно толково выстроенную, особенно что касается не историко-археологической части (там кроме древнеславянских воинских причиндалов и женских украшений из раскопанных останков ловить нечего, хотя факсимильные воспроизведения "списков" всех самых хрестоматийных древнерусских текстов в наличии и даже пара первопечатных оригиналов), но относящуюся непосредственно к т.н. "обретению" великого произведение, которое наверняка сам Мусин-Пушкин и состряпал - впрочем, виртуозно. Надо отдать должное авторам экспозиции - наряду с Мусиным-Пушкиным и панегириками "Слову" от его современников начиная с Карамзина, в заключительном разделе помимо прекраснодушной болтовни академика Лихачева, успевшего посетить и "осенить" своим именем местный музей, отдельный стенд посвящен "словоскептикам", в том числе Зимину, и даже выводы Зализняка подаются с оговоркой "взвесил все за и против" - по теперешним временам дорогого стоит.

А вообще городок не самый приятный - ну то есть в сравнении, скажем, с незабвенной Тверью (я в жизни не видел места более уродливого, хотя сам тоже не в Ницце вырос) Ярославль вполне ухоженный туристический центр, и музеев интересных много, и пешеходный променад имеется, и набережная с фонарями, беседками, оградой. Но как все скученно, безвкусно сгрудившись в одну кучу, жмутся друг к другу потертые постройки рубежа 19-20 веков, редкие памятники раннесоветской архитектуры, безобразнейший новодел, руины исторических зданий... В гостинице, где мы провели ночь, каждый номер обозначен именем одного из "тридцати трех богатырей" (я жил в "Гостомысле", но откуда эти 33 имени взялись?!), правда, оладьи на завтраке были превкусные, ничего не скажу. И все кругом залеплено рекламой - коммерческой (плакаты, растяжки, разнообразнейшие вывески - в глазах рябит), но что еще удивительнее, политической. Выборы вроде везде проходят одновременно, однако Москва как-то не напрягается, а в Ярославле на каждом углу смотрят тебе в глаза с билбордов такие рожи, и каждая рожа уверяет, что она вернет в Ярославль деньги, обеспечит достойную жизнь, про духовность, опять же, не забудет - сразу хочется пойти и в урну плюнуть.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments