Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Чайка. Эскиз" по А.Чехову в Ярославском театре драмы им. Ф.Волкова, реж. Евгений Марчелли

Пожарный занавес открывается, по пустой сцене кругами ходит белая лошадь, пожарный занавес закрывается. На протяжении первого действия, вмещающего два чеховских акта, при открытом занавесе пройдет только сцена "люди, львы, орлы и куропатки". Все остальные эпизоды вынесены к рампе, помимо индивидуальных микрофончиков актеры используют и микрофоны-стойки, на пожарном занавесе мелькает анимационная видеоинсталляция с изображениями чаек, в режиме "долби" звучат, наполняя зал, птичьи крики... Помимо того, что среди десятков постановок "Чаек", которые мне доводилось смотреть, было не так уж мало ошеломляющих, неожиданных, запоминающихся (Марка Захарова, Люка Бонди, Кристиана Люпы, Константина Богомолова - 2-й вариант, Юрия Бутусова), "Чайка" Чехова - еще и единственная пьеса, которую я сам как бы "ставил" и в которой как бы "играл", причем сразу три главные роли, о чем, конечно, без смеха говорить нельзя -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/208561.html

- но так или иначе, а этот чеховский текст я знаю наизусть, и на открытие в нем чего-то нового обычно не рассчитываю. Однако в "Чайке" Марчелли (снабженной для чего-то - не уверен, что из концептуальных, творческих соображений - подзаголовком "эскиз") звучит по сути другой текст. То есть не абсолютно другой, узнаваемый, но будто отраженный в кривом зеркале. Исполнители пропускают, дублируют, переставляют местами слова в и целые фразы, иногда "дублируют" оригинальные реплики собственными импровизированными вариациями, Аркадина постоянно переспрашивает "где?", "чего?", на ее возглас "Никогда я не играла в таких пьесах!" Треплев возражает "Играла!", использованный автором фрагмент из Мопассана во втором чеховском акте разрастается в несколько раз, плюс спонтанные, случайные оговорки артистов - в общем, возникает новая, любопытная и, против ожиданий, захватывающая история. Я совсем не поклонник творчества Марчелли, его режиссура кажется мне нарочитой, надуманной и избыточной, а обязательные фокусы и дивертисменты - однообразными, тем более в связи с Чеховым (в "советской", то бишь из города Советска, Калининградской области, постановке "Трех сестер", затем в омском "Вишневом саде" и в уже ярославском "Без названия"), но именно "Чайка", особенно на первых двух чеховских актах, разыгранных в "пожарном" режиме, впервые после "Трех сестер" (советских, сделанных Марчелли в "Тильзит-театре") меня увлекла, а в чем-то и восхитила.

У Чехова в "Чайке" много разговоров о творчестве, литературном или актерском, и много ("пять пудов") любви, но для персонажей спектакля Марчелли искусство и любовь неразделимы, хотя "себя в искусстве" - талантливые ли, бездарные ли, все равно - они явно любят больше, чем "искусство в себе", и это обстоятельство определяет их личные взаимоотношения. Девочка Нина (Юлия Хлынина), прибежав, запыхавшись, с рюкзачком за плечами, механистически, и не пытаясь вдумываться в смысл, повторяет, мучительно стараясь заучить наизусть непосредственно перед премьерным выходом, непонятные ей слова треплевской пьесы, одновременно переодеваясь, в спешке стягивая драные чулки, чтоб без толка и без выражения пробормотав часть монолога, броситься в "аквариум" и, бултыхаясь в нем, захлебываясь, продолжить представление, пока работник Яков управляется с перкуссионной установкой, колотит со всей дури в барабаны, а Сорин, Аркадина и К, без стеснения комментируют "перформанс", спустившись со стульями в проходы зрительского партера. Аркадина, которую, как и следовало ожидать, играет Анастасия Светлова, с такой легкостью переходит от благодушного сюсюканья к оголтелой истерике, неприкрыто актерствуя в том и другом, что о ней нельзя сказать - злая она или добрая, великая актриса или провинциальная посредственность, любит ли сына, ревнует ли любовника, или это все для нее просто часть "представления". Сорин (Владимир Майзингер) поначалу держится бодрячком, да и позже, не вставая с каталки, норовит пощупать Нину, только к финалу, уже парализованный, оставляет потуги "старого ловеласа". Зато Дорн либо уже не интересуется женщинами, либо они и вовсе никогда его не интересовали, а не только несчастная, вид "бабы на чайник" Полина Андреевна (Светлана Спиридонова); с манерными жестами, в шарфике, Дорн-Евгений Мундум если к кому и проявляет участие, то к Косте - а Костя-Даниил Баранов совсем наивный мальчик, и "новые формы" его заботят сильнее, чем Нина, пока та не отдаст однозначное предпочтение Тригорину, хотя Тригорин (Николай Зубаренко) в своем инфантилизме от Константина недалеко ушел. Но как ни удивляется Тригорин, что его безволие "может нравиться женщинам", а нравится-таки, и тригоринское, и дорновское, и треплевское - пускай и разным женщинам в каждом случае, да и какова альтернатива, не Шамраев же, при том что на общем фоне Шамраев, персонаж Константина Силакова, особенно вульгарным не выглядит, как и Медведенко-Римантас Сидабрас не производит впечатления ограниченного сельского интеллигента, Медведенко, вообще-то, здесь единственный способен на проявление настоящей страсти, и, может быть, некой мужской зрелости, ответственности, но спелая, в соку Маша Шамраева (Яна Иващенко) предпочитает не преодолевшего подростковых комплексов Константина.

Во многом "Чайка" продолжает прошлогодний для Ярославского театра, но в Москве показанный только что "Месяц в деревне":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/3321150.html

Тут и там мужчины незрелы, ни на что по большому счету не годны, либо инфантилы, либо вышедшие в тираж клоуны, а женщины при них не востребованы и маются, сводя счеты друг с другом и хорошо если всего лишь на уровне "кто из нас моложавее?" Правда, сколько я смотрю Марчелли - этот мотив у него ярче или слабее проявляется на любом материале, будь то Шекспир ("Отелло"), Стриндберг ("Фрекен Жюли"), Горький-Пешков ("Дачники") Андреев ("Катерина Ивановна") или Чехов. Кроме того, почти в каждой постановке Марчелли предлагает музыкальные интермедии в качестве вставных номеров либо каким-то образом привязанных к основному сюжету: в "Месяце" слуга играет на пианино, в "Чайке" Яков сопровождает пьесу Треплева перкуссионным перформансом, а в последнем акте выходит с контрабасом и на нем музицирует. Лично меня эти штучки занимают в меньшей степени (с непривычки, должно быть, они цепляют активнее). А вот превращения, "приращения" текста (пусть не смысла, а хотя бы просто слова, но тем не менее) и порой очень яркие, точные по сути находки, связанные с трансформациями хрестоматийного материала, меня по-настоящему взволновали. У Пряжко в "Жизнь удалась" как поэтический рефрен проходила реплика "маты, блядь, маты", и очень уместно, остроумно в общем контексте звучало, но как взбешенная Шамраевым примадонна Аркадина повторяет "хомуты, блядь, я ему покажу хомуты" - это, конечно, намного круче, чем даже Пряжко. Или момент с корзиной яблок (вместо слив), когда при отъезде Аркадина оставляет пресловутый рубль, у Марчелли - с подробностями "это тебе, Яков, повару и тому бородатому мальчику" - может быть, я просто подустал от своей любимой пьесы, но подобным вариациям порадовался от души.

Другое дело, что помимо собственно смещения акцентов интонационных, синтаксических и лексических вольностей (на мой взгляд, в основном остроумных и дельных) Марчелли к финалу прибегает к фокусам совсем иного пошиба. Явившись (через зал) к Косте повзрослевшая наряженная Нина скидывает платье с пышной юбкой и залезает под одеяло, Треплев забирается к ней, из-под одеяла доносится любовный (причем довольно строго по тексту Чехова в данном случае) диалог, а в это время из глубины сцены появляются... одетые Треплев с Ниной, и Нина реагирует на присутствие Тригорина - вот здесь, при фокусе с подменой, как нельзя пригодились микрофоны, без них иллюзия, что актеры остаются на месте под одеялом, оказалась бы невозможной. Но что это - страстные объятья на диване под одеялом обернулась лишь мороком, фантазией Треплева, или режиссер выявляет альтернативные линии движения истории к развязке? Ну тогда к развязке: персонажи сидят в ряд вдоль авансцены спиной к залу, из-за кулис раздается выстрел, обозначающий самоубийство Константина, и синхронно с ним словно "взрывается", откидываясь навзничь, Маша Шамраева. И вот тут "начинается спектакль" - в свете красных - "глаза дьявола"? - прожекторов рабочие вывозят платформу, с которой декламирует, вещает уже не как бестолковая девочка, а пафосно, только что не на котурнах, Мировая душа: пока на короткий момент Нина выбегала и возвращалась к Косте с накинутым на голову капюшоном плаще, ее снова подменили, и под занавес на сцене Нин аж целых три, у одной нога из-под одеяла вместе с "костиными" конечностями продолжает торчать, другая прощается с Константином перед его самоубийством, а третья, "настоящая". Вот она, произносит взахлеб "Люди, львы, орлы, куропатки!", и на протяжении всего четвертого чеховского акта нарастает, делаясь физически невыносимым, звучащий на фонограмме крик чаек - не подстреленная, не погубленная, но дикая и беспощадная Нина "Чайка" Заречная, куда там Аркадиной.

Да, это эффект - но уже, что называется "ту мач", и фокус, даже если обманку провернуть виртуозно и огорошить ею зрителя, сам по себе груб, и мысль мелкая. Ну что - настоящий спектакль начинается только после смерти автора, а настоящими актрисами становятся хищницы-людоедки? Но в этом плане Марчелли давно опередил своей умопомрачительной, не выпускающей из своего фантастического театрального мира "Чайкой" Юрий Бутусов. И в воде Нина на монологе "люди, львы" уже бултыхалась - у Люпы. И Сорина парализованного видали - у Богомолова. И треплевская пьеса в финале возникала снова, третий раз за спектакль - у Захарова, только там не Нина, а Аркадина-Чурикова перебирала разрозненные листки и повторяла в полубезумии "рогатые олени, гуси, пауки..." То есть, выходит, режиссерских приемов, приколов, примочек в марчеллиевской "Чайке" - на три полноценных постановки хватило бы, а ничего принципиально нового, небывалого, экстраординарного ни для самого Марчелли, ни для опытов освоения пьесы "Чайка" по системе Станиславского или без оной (о, между прочим, еще и Жолдак!) в ярославской премьере не обнаруживается. И когда задним числом начинаешь делить этот "рубль на троих", то, кроме прочего, возвращаешься мысленно к вопросу "при чем тут лошадь?", хотя уже о нем позабыл. Но что хорошо - то хорошо, а "хомуты, блядь!" - это, блядь, хорошо.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments