Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Жестокие игры" А.Арбузова в Ярославском театре драмы им. Ф.Волкова, реж. Александр Созонов

В окне, откуда позднее откроется нарисованный пейзаж Никитских ворот, сменяющийся другими видеопроекциями, перед началом представления маячит текст-эпиграф: "Потом он подрос... Ходил на прогулку... и шел между нами, дав каждому ручку, зная, что мы поддержим и научим его уму-разуму, чувствуя нашу нежность и даже любовь..." - Эдвард Олби, "Кто боится Вирджинии Вулф". Эпиграф авторский, предпосланный самим Арбузовым, и многое помогает понять в природе заложенных в пьесе конфликтов, но слишком за него цепляться и строить спектакль на основе арбузовской пьесы, но по законам драмы Олби (трижды в течение полутора лет посмотрел "Вирджинию Вулф" Камы Гинкаса, не говоря уже про другие варианты, я до некоторое степени "в теме") - значит, не обогащать, но обеднять "Жестокие игры" содержательно, особенно если одной умозрительной идеей ограничиваться, а как раз этим ярославская постановка и грешит.

Чтобы попасть в пространство малой сцены театра, надо пройти по ящикам из прозрачного пластика, куда свалены забытые детские игрушки, ракетки для бадминтона, прочие никчемные вещицы из прошлого героев, которое им хочется вычеркнуть из памяти, похоронить (туда же по ходу дела летят родительские письма и подарки всех персонажей) - как не связать этот импровизированный "подиум" с дорожкой из книг в "Околоноля" Серебренникова (Созонов - его бывший студент), когда публика ступала по корешкам списанных в утиль томов. Квартира Кая Леонидова напоминает репетиционную базу рок-группы - впрочем, музыкальные инструменты и микрофоны, вдобавок к видеопроекции, сегодня стали обязательным элементом оформления вне зависимости от содержания пьесы и режиссерского решения. Сам Кай в ветровке с капюшоном, встречающий приблудную Нелли посреди полутемной комнаты в старом кресле, напоминает вампира, а при свете дня больше похож на панка, только без пирсинга (в отличие, кстати, от Нелли с серьгой в пупке), его приятель Никита смахивает на "умеренного" рок-н-рольщика, а Терентий прикинут скорее как рэпер, но все они тем не менее - "одна команда". Если на дому не играют, то отрываются в клубах - интермедиями между сценами служат выходы "тусовочной" молодежи, каковой бы ее изобразили, бичуя язвы капитализма, в сатирах прежних лет: темные очки, боа, дымящиеся коктейльные бокалы - хорошо еще без шоу трансвеститов обошлось. Про таких типчиков в глухие 1970-е, на излете которых появилась яркой кометой замечательная арбузовская пьеса, а Марк Захаров сделал свой знаменитый спектакль (я его еще застал!) пренебрежительно говорили - "прожигатели жизни", и Арбузов выделялся как раз тем, что в нем не было пренебрежения к героям подобного толка, и "прожигателями" он их не считал. Персонажи "Жестоких игр" (и к остальным опусам Арбузова это тоже относится) не находят себе места в мире, но мучительно его ищут. Я не заметил, чтоб герои спектакля Александра Созонова чего-то искали - им ничто не интересно и никто не нужен, и так хорошо, ну по крайней мере терпимо. Это же касается и Нелли - на вид бывалой, огрубелой, вполне самодостаточной и очень взрослой на вид девицы: "добрая, как ласточка", говорите? да полно, вы гляньте на эту фифу! Обида на родителей, которая лежит в основе сюжетного конфликта, давно ими всеми пережита и осмыслена, презирать старшее поколение они продолжают по инерции, без острой боли. Да и то: если младшее поколение героев просто пустышки, то старшее (отец Терентия, мама Нелли) - какие-то отталкивающие своей сусальностью ходячие клише, презрения только и заслуживающие.

Может быть, сегодня те же герои именно такими и были бы - но тогда это не герои Арбузова, и дело не в том, что время изменилось, а пьеса устарела: уж чьи-чьи, а арбузовские сочинения не устаревают, о чем на примере именно "Жестоких игр" сравнительно недавно лишний раз доказали в театре "Сатирикон", где тоже на малой сцене Елена Бутенко-Райкина поставила едва ли сенсационный, но симпатичный и честный спектакль "Game over", с новым, актуализованным и англоязычным названием, при некоторых сокращениях, но и без радикального редактирования текста Кай и компания воспринимаются как люди начала 21-го века:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2800668.html

В Ярославле пьесу не переименовывали и сильно не переписывали, но примет времени в текст и действие насовали чисто механически: герои фотографируются на мобильник с помощью палки для селфи, что-то постоянно выкладывают в интернет; Кай стал, помимо музыканта, видеохудожником (при том создавать видеопортрет по памяти, кажется, не очень удобно); "золотая молодежь" теперь летает в Дубаи; а от пошлостей вроде "в повторном "Брат-2" повторяют" или "санкционным сырком закусила" за режиссера становится неловко, даже если он, хочется надеяться из последних сил, так вот шутит (или без его ведома артисты шалят). В то же время при входе стоит и служит Каю и его гостям вешалкой, в том числе для обуви, гипсовая статуя пионера с горном - вряд ли сегодняшние ровесники Кая Леонидова успели побыть пионерами, этот символический знак, характеризующий взаимоотношения с временем, тоже не работает, попадает мимо цели. Впрочем, не знаю, какова была цель, и вообще, если б не плотное знакомство с первоисточником, я бы, пожалуй, и сюжет этого тяжеловесного, выморочного спектакля не уловил. Материал даже не сопротивляется режиссеру - пьеса и спектакль существуют параллельно, как будто и не пересекаясь.

Почему-то считается, что если у Арбузова пьеса называется "Старомодная комедия", то это - старомодная комедия, милая ретро-лавстори по старичков на курорте. А если "Жестокие игры" - значит, жестокие игры, опасные забавы молодых. Разве не очевидна здесь авторская ирония, жанровая обманка? И "Старомодная комедия" - это драма о неизбежной смерти, которую человек так или иначе встречает один на один; и "Жестокие игры" - история не просто о людях жестоких и "играющих" друг с другом, но и об искренних чувствах, пускай скрытых за напускной бравадой, пустословием, эскападами (а почему их приходится скрывать? вот хороший, важный, правильный вопрос). Рассматривать происходящее с арбузовскими героями исключительно сквозь мутное стекло эпиграфа из "Кто боится Вирджинии Вулф?" Олби - значит, упустить самое главное, то, ради чего есть смысл выбирать и обращаться из скудного, при всей казавшейся масштабности, драматургического наследия советского периода, именно к Арбузову, а не к Радзинскому, не к Володину, не к Алле Соколовой.

"Жестокие игры" - не первая постановка режиссера, я видел прежде по меньшей мере три спектакля - "Риверсайд драйв", "Медленный меч" и заметный из трех (до сих пор, кажется, сохраняющийся в репертуаре театра им. Ермоловой) - "Дориан Грей":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1941656.html

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2362261.html

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2553296.html

Оттого "Жестокие игры" навели на меня уныние вдвойне - по отношению к предыдущим московским работам развития режиссерского мышления, ни на мировоззренческом уровне, на что я в первую очередь рассчитывал, ни хотя бы в плане расширения набора "технологических" постановочных приемов, не обнаруживается. В "Жестоких играх" Созонова настолько увлек "вертикальный", поколенческий конфликт "отцов и детей", а точнее, даже не противостояние старших и младших, но скорее несоответствие эпох, чем возрастов - что про взаимоотношения межличностные и универсальные на "горизонтальном" уровне он забыл. Тут максимально (навязчиво, прямолинейно, а порой и безвкусно) подчеркивается сходство судеб, характеров, моделей поведения (столичные девицы, сибирские бабы - в тусовке и в геолого-разведывательной партии все одно и то же, нет ни верности, ни глубоких чувств), стирая принципиальные различия, не говоря уже про детали, оттенки. Цепляясь за эпиграф (без которого, кстати, в "Сатириконе" спокойно обошлись), вытаскивая и грубо реализуя самый поверхностный подтекст, не закапываясь слишком вглубь. И сущность арбузовской поэтики (в поздний период сближающая вроде бы благопристойного и благополучного советского писателя с модернистами рубежа 19-20 веков, что мне приходилось отмечать в связи с "Счастливыми днями несчастливого человека", "Воспоминанием", "Победительницей", "Виноватыми") напрочь теряется.

Что думает этот Кай про эту Нелли? Почему в финале он уходит, оставляя ее с Никитой? Я не знаю, из спектакля не уяснил. Зато в "сибирском" эпизоде Нелли и Маши на сцену врываются фигуры из московских сцен, и "клубная" массовка, "дети" скопом, наперебой осыпают "родителей" упреками, те пытаются оправдываться - вместо исследования каждого конкретного, частного случая (а они все очень разные, индивидуальные) взволновавшая - искренне ли? - режиссера тема обобщается до полного безразличия к отдельному лицу.

И что еще удручает - от заявленной сперва карикатуры действие движется в направлении к слюнявой мелодраме, после антракта китч сменяется сентиментальностью: не знаю, что хуже в данном случае. Только некоторым актерам удается сосуществовать со своими персонажами более-менее органично (Никита, Терентий), остальные (от Кая до Ловейко, последний почему-то не снимает камуфляжной куртки) кажутся растерянными и беспомощными. Расхожие приемы театральной условности вроде того, что погибший Михаил обливает себя из чашки черной краской, а Нелли потом измазанная, насколько я понял, этой самой краской (!?) является из Сибири к Каю в Москву, исполнителям едва ли добавляют уверенности.

Чем спектакль безусловно оказался хорош - это публикой, Гинкас и Богомолов могут о такой внимательной и благодарной аудитории лишь мечтать: за без малого три часа ни одного телефонного звонка не раздалось, почти не светили мобильниками, практически не разговаривали, зато по окончании минут десять хлопали стоя, не отпуская артистов. Я думал, ближе чем в Риге такого воспитанного зрителя не найти.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments