Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

пропаганда поэзии среди несовершеннолетних: "Наше" в театре "Практика", реж. Эдуард Бояков

Создатели и исполнители - в одном лице - "Нашего" сразу и открыто дистанцируются как от собственного опыта "поэтических спектаклей", так и в еще большей степени от повсеместной моды на них: "десять лет назад, когда мы начинали, читать стихи в театре казалась чем-то пошлым; сейчас это стало модным, но в основном осталось пошлым" - говорит Бояков. На сцене выстроена стерильной чистоты деревянная веранда - скорее общественная, чем частная, санаторная, нежели дачная. Выходящая первой Алина Ненашева, выступая как бы "от новой администрации театра "Практика", решительно и резко заявляет, что с поэтическими спектаклями должно быть покончено, да и вообще со стихами - ссылаясь на Теодора Адорно и его слова о поэзии как проявлении тоталитарной части души (в отличие от музыки); стало быть, от стихов надо отказаться, "если мы не хотим, чтобы повторился ГУЛАГ". После чего садится за пианино, а на веранде появляются остальные четверо исполнителей. Поэтов, которых они представляют, тоже четверо - Гумилев, Ахмадулина, Бродский, Павлова - но на деле больше, фигурируют и Блок, и пенявший ему Стенич, и Цветаева, поминают походя Кузмина и Юркуна, а в комплекте с Ахмадулиной - Евтушенко и Вознесенского, и Нагибина до кучи, хотя он вообще прозаик.


Тем не менее сквозным персонажем, как ни странно, оказывается не кто-то из основной четверки, но Анна Ахматова, чьи стихи в спектакле не звучат, но имя явственно проходит через всю драматургическую композицию. Насколько сознательно для создателей "Нашего" оказалась лейтмотивом вечера - не знаю, но неслучайно - факт: именно Ахматова в силу особенностей жизни и творчества объемлет весь русскоязычный поэтический двадцатый век, она была замужем за Гумилевым, благословила Бродского, Веру Павлову долго называли "новой Ахматовой" и сама она "ахматовское" начало в себе, и как женщине, и как поэте, осмыслила и многократно обыграла в текстах (мое любимое - "Подражание Ахматовой": "И слово хуй на стенке лифта перечитала восемь раз..." - в "Нашем", к сожалению, не использовано), с Беллой Ахмадуллиной, может быть, чуть сложнее, но если прямая поэтическая параллель между Ахмадуллиной и Ахматовой и не выстраивается скорее уж с Цветаевой тогда), то общность тем и отчасти настроений в лишних доказательствах не нуждается, к тому же Алиса Гребещикова вспоминает, как пришла к Ахмадуллиной после того, как открыла дневник матери и нашла там стихи Ахматовой, Цветаевой, заодно и Эдуарда Асадова... При этом не Ахматова и не кто-то из заявленной четверки, а в целом поэзия - "наше все", ну а даже если и не "все", то определенно "наше".

Исполнители выступают от собственного лица, не скрываясь за вымышленными персонажами, но объективно воплощают четыре разных типажа: два мужских - один более опытный, "бывалый" (Бояков), другой, несмотря на тоже недетский уже возраст, в какой-то степени инфантильный (Артемьев); и два женских - простая, где-то даже вульгарная бабенка (Юлия Волкова) и девушка скромная, с "интеллектуальными запросами" (Гребенщикова). Выход каждого из участников мероприятия, пока остальные отдыхают (мужчины - в углу веранды, тихо сидя на полу, героиня Юлии Волковой - развалившись на лежаке с айфоном - пишет смс, делает селфи) - не просто монолог; фортепианные "аккорды" и меняющаяся подсветка разделяют в речи героев перемежающиеся в произвольном порядке а) подобие лекционного или экскурсионного ликбеза с краткими сведениями о том или ином поэте; б) мемуарные репризы из личной биографии говорящих в) собственно декламацию стихов. Декламация бывает ярче, ликбез информативнее, а мемуары увлекательнее (хотя факт, касающийся армейской службы Боякова в Армении, где единственным его и еще двух сослуживцев-"фриков" от дикой дедовщины была возможность уединиться в каптерке, а кодом для человеческого общения служили как раз стихи, сам по себе заслуживает внимания), но здесь одно, второе и третье должны работать и на смежности, и на контрасте (авторы "документального" текста спектакля - драматурги Забалуев и Зензинов). Для усугубления контраста внутри монологов они еще и временами прерываются репликами из-за фортепиано, которые отпускает все та же "представительница администрации" Ненашева, весьма агрессивно напоминая, что названные поэты, да и все прочие также, были аморальными типами и человеческого уважения не заслуживают (учитывая, что название спектакля и фамилия актрисы невольно дают повод для каламбура, мне вспомнилась популярная на излете перестройки КВНовская шутка, посвященная увольнению как бы "прогрессивного" главы Гостелерадио и назначению на его место "реакционера" Кравченко: "заменили товарища Ненашева на НАШЕГО товарища"). А блоки, посвященные каждому из четырех главных героев, "отбиваются" ретро-шлягерами советской эстрады, Паулса, Фельцмана и т.п., поет их опять-таки Юлия Волкова.

Незабываемый выход Волковой в "Коммуникантах" еще можно было принять за чистую монету и воспринимать как вставной номер, но ее имидж в "Нашем" доведен до гротеска: в черном пеньюаре, в оранжевыми и синими перьями в волосах, она встает с лежанки и, отложив телефон, который все остальное время не выпускает из рук, выступает (в сопровождении все той же "таперши" Ненашевой) чуть ли не как участница санаторной самодеятельности, пока партнеры запирают среди проемов "веранды" в картинных позах (хореограф Ольга Прихудайлова) на фоне транслируемых видеопроекций. Однако если в высказываниях остальных трех "спикеров" информационная, мемуарная и собственно поэтическая линии формально разделены (кстати, сами тексты выбраны достаточно хрестоматийные, у Гумилева - "Шестое чувство", у Бродского - "Я входил вместо дикого зверя в клетку", у Ахмадулиной" - "Пришла и говорю" и т.п.), то именно в образе Волковой личная биография актрисы, судьба поэта и его стихи наконец-то сливаются, и даже злобные вылазки Ненашевой из-за пианино сходят на нет, Павловой они уже не касаются (хотя досталось и Бродскому, и Гумилеву, а уж Ахмадулиной - по полной). Тут к Волковой присоединяется и весь исполнительский ансамбль, а видеоинсталляция наполняется мелькающим "мы", нарисованным как бы "древним" славянским шрифтом.

Формулировка "пропаганда поэзии среди несовершеннолетних" - не плод моего ограниченного остроумия, она присутствует, звучит в композиции "Нашего", очевидно, не лишенная иронии (как минимум), да и возрастной ценз постановке номинально присвоен "16+", но все-таки примечательны как и выбор исходной конструкции для шутки, и само понятие "пропаганда", в связи с поэзией уместное еще меньше, чем с гомосексуализмом. В анонсе спектакля упоминается Петр Вайль и его книга "Стихи про меня" - спектакль "Наше", таким образом, задуман в развитие идеи Вайля и показывает, а по возможности (не закапываясь глубоко и не вдаваясь в интимные детали) анализирует, какое место стихи занимают в жизни конкретного человека, какое влияние оказывают на формирование его характера, мировоззрения. Я бы только заметил, что у Вайля в заглавии использовано личное местоимение единственного числа, а у Боякова - притяжательное множественного. Может, это и несущественно, а может, наоборот, даже более символично, чем кажется на первый взгляд. Но так или иначе, "Наше" заявляет о коллективной принадлежности - в чем парадоксально, пусть и "от противного" (спектакль вообще построен на диалектических противоречиях судьбы и творчества, частного и универсального, слова и дела, которые, вероятно, по замыслу проекта, приводят к некоему новому единству) вторит мысли Теодора Адорно о "тоталитарности" поэзии, дает повод задуматься, а не стоило бы отказаться, в самом деле, от стихов, если мы не хотим, чтобы повторился ГУЛАГ. Но ведь "мы" хотим?
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments