Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

симфония № 7 "Пасторальная" Глазунова, симфония № 10 Шостаковича: РНО в КЗЧ, дир, Михаил Плетнев

Программа из двух крупных симфоний 20-го века, но контрастных и по музыкальному языку, и особенно по настроению - такой "сюжет" предложил Плетнев на этот раз. И создается впечатление, что Плетнев - единственный вообще, кто играет симфонии Глазунова, да еще так последовательно: я не каждый раз хожу, но по ощущениям он за последние несколько сезонов чуть ли не все исполнил, хотя достоинства их не бесспорны. Седьмая "Пасторальная" симфония (1902) в глазуновском духе традиционная "романтическая", четырехчастная, ее образный строй выдержан в исключительно национальном колорите от начала до конца, но не подлинном, "корневом", как у "кучкистов", а стилизованном, отлакированном, "а ля рюс". И разложены темы, мотивы, образы строго по полочкам, как в витринах музея декоративно-прикладного искусства; то же и со структурой - тут экспозиция, тут разработка, очень четко, явственно обозначены разделы. Не уходя совсем от "хохломы", но все-таки освобождаясь от прямолинейности "лубка", Плетнев уже в первой части рациональную структуру композиции еще более разъял аналитически (к чему он по типу своего мышления, и дирижерского, и пианистического, вообще склонен, за что его одни бесконечно ценят, а другие осознанно недолюбливают; я принадлежу к первым), показал отдельные темы как "экспонаты", в несколько "приглушенном свете", придав им серьезности, может быть и незаслуженной. Важнейшей же, самой значимой, весомой и концептуальной частью симфонии для Плетнева очевидно стала вторая, объемная и по длительности, и по содержанию; построенная по принципам фуги, но вместо заложенных в ней автором "интонаций знаменного распева" оркестр обозначал близость этого материала скорее к линии позднего европейского романтизма, по мощи и трагизму - к Вагнеру, по лирической амбивалентности - к Малеру, отчасти предвосхищая и Десятую симфонию Шостаковича, следовавшую во втором отделении: вот это в связи с Глазуновым действительно неожиданный и интересный поворот. В третьей части "хохлома" отыграла свое, а финал у Глазунова открывается какой-то "богатырской" темой, сродни началу Второй симфонии Бородина, и та же тема торжествует в коде, но подчеркнув ее, Плетнев тем не менее постарался резче обозначить менее эффектные внешне, однако для него лично, видимо, более значимые трансформации возвращающихся тем из предыдущих частей. То есть и Глазунова удалось Плетневу преподнести по-своему, в хорошем смысле субъективно.

А с Десятой симфонией Шостаковича по-другому и невозможно, какой бы дирижер и с каким бы оркестром ни играл - непременно по-новому, индивидуально, такова специфика материала, субъективного, исповедального, и не только для автора, но и для всякого интерпретатора. Из зрелых, поздних симфоний Шостаковича Десятая - главная и лучшая, и единственная (ну, может, наряду с 15-й, последней, прощальной) искренняя, написанная полностью от души, не по госзаказу, не на "острый" общественно-политический или исторический сюжет. Вступление первой части само по себе неизбывно мрачное, но мрачнее, чем у Плетнева, и представить нельзя, и реализовать невозможно. А побочная тема первой части сперва кружится назойливой мухой над ухом, мерцает неясным видением перед глазами, но видение неожиданно обретает плоть, муха раздувается до размеров слона, возникает образ чудовища, все под себя подминающего - и вроде бы пропадает, морок рассеивается, та же тема снова звучит невинно, безобидно, однако это лишь иллюзия, как становится понятно из второй части с ее сатанинским галопом (при том что Плетнев и здесь не злоупотреблял форте и быстрыми темпами). Зато в третьей части - погружение на самое дно бездны, тоже сперва осторожное, не обещающее дойти до края, однако заходящее, кажется, даже и за край; соло валторны лишено безмятежности, возможной "пасторальности" звучания, оно тревожно и таинственно. В финале, как будто бы "неоднозначном", никакого "веселья" и "оптимизма" не слышно. Его нет, по-моему, убеждению, и в авторском тексте, несмотря на бодрый мажор концовки, но Шостакович у Плетнева не просто злорадствует, но открыто злобствует, и не на кого-то, а на себя; это, если угодно, автопародия композитора на собственные ранние симфонии и концерты 1920-начала 1930х годов с их неподдельным, искренним (пускай на мой личный вкус уже и тогда несколько натужным по форме выражения) юмором, словно Шостакович и смеется, и ужасается сам над собой - мол, надо ж какой я дурак был, ничего-то не понимал про эту жизнь, и сколько всего пришлось перенести, испытать, вытерпеть, чтоб понять.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments