Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

знаки смыслов: выставка "200 ударов в минуту" в Музее современного искусства на Петровке

АНЕКДОТ В ТЕМУ
- С какой скоростью вы печатаете?
- Сто ударов в минуту
- А вы?
- Двести.
- А вы?
- Тысячу.
- Правда?!
- Ага, но такая херня получается...

Выставка - не совсем точное определение формата для проекта, который предлагает куратор Анна Наринская: отчасти - действительно традиционная выставка, но если в одних разделах каждый экспонат оказывается самоценным раритетом, то другие работают в целом на тему и несут скорее концептуальную нагрузку, то есть экспозиция оборачивается подобием "тотальной инсталляции"; опять же, если выставка, то какая - литературная (преимущественно так), художественная (что тоже несомненно), историческая (однозначно да!)? Но в любом случае "200 ударов в минуту", вопреки моему предубеждению, непременно стоило посетить, а я чуть было не проигнорировал - и это было бы очень обидно.

Героиня выставки, тотальной инсталляции или как проект не назови - пишущая машинка. Не знаю, но хотел бы узнать, как воспринимают сей предмет (наряду с кассетными магнитофонами, скажем - вот тоже вещь, практически ушедшая из повседневного обихода, но достойный мифологизации арт-объект) двадцатилетние посетители, для которых что такая машинка, что зубило с камнем, что палочка для царапания на бересте - примерно одно? Для меня погружение в мир пишущих машинок - а на выставке представлен буквально целый мир, вращающийся вокруг машинки - процесс очень личный. Мой первый официальный документ о получении образования (похвальные листы и почетные грамоты не в счет) - не аттестат зрелости, но свидетельство об окончании с отличием курсов машинописи и делопроизводства при школьном УПК: три года жизни - и, помимо чисто технических навыков печатания, насыщенной событиями жизни как бы в связи со школой, но фактически вне ее - и на всю оставшуюся жизнь овладение пресловутым "слепым десятипальцевым методом письма". А еще - отработанным ударом по клавишам. Отрабатывали мы удар ведь на еле живых механических машинках, электрические стояли только у настоящих секретарш, а нам давали тренироваться на такой рухляди, что потом, работая в редакциях, я постоянно слышал: не разломай клавиатуру компьютера! - и правда, до сих пор по клавишам я молочу будь здоров, только держись (зато вслепую!), на домашнем компьютере у меня стерлись все буквы с панели... Так что технический аспект культуры, связанной с веком пишущих машинок, мне знаком не понаслышке. Но выставочный проект к техническому аспекту отнюдь не сводится, наоборот, пишущая машинка оказывается предметом почти магическим, во всяком случае связанным с детективными, иногда комичными, а нередко и трагическими вплоть до летального исхода историями.

Но не только сама по себе машинка как таковая, разумеется, а все, что с ней напрямую связано. Поэтому едва ли не интереснее зала, где представлены непосредственно пишущие машинки известных литераторов либо, в некоторых случаях, их аналоги, захватывает раздел машинописных автографов. Само словосочетание "машинописный автограф" - уже парадоксально отчасти и провоцирует на размышления, ведь не все писатели собственноручно печатали, многие диктовали женам, дочерям, секретаршам. В сопроводительных текстах выставки - отпечатанных крупным машинописным шрифтом фрагментами на отдельных листах А4 и "мозаикой" сложенных в информационные "щиты" - кураторы рефлексируют над особенностями взаимоотношения автора и текста, написанного вручную, напечатанного на машинке или набранного в компьютере. Главное и очень точное замечание: машинка - это "только буквы"; но в отличие от бумажной рукописи или компьютерного файла отпечатанный текст предполагает большую "окончательность", "завершенность", и вместе с тем провоцирует на большую краткость, емкость. Забавный статистический факт приводится: с переходом на компьютеры средний объем литературного текста увеличился на 20 процентов! Ну да это скорее курьез (и как вообще измерить "средний размер текста" - какого текста? любого? безотносительно его художественного качества? так графоманы и бумагу изводили тоннами во все времена), а вот что касается "окончательности" - да, печатание требует некоторых усилий, затрудняет внесение правки, поэтому печатный текст волей-неволей оказывается более "обдуманным" прежде, чем ляжет на лист, и в результате "отчужденным" от его создателя. В подтверждение тому экспонируются машинописные автографы "Зимней ночи" Пастернака, "Нас четверо" Ахматовой, "Строф" Бродского, "Ленина и часового" Зощенко... - из разных музейных и частных собраний. Занятно отметить, что, например, Шолохов машинописный текст "Они сражались за родину" правит, в основном дописывая, и очень много; а Алексей Толстой текст романа "Петр Первый" - наоборот, только вычеркивая "лишнее". "Мастер и Маргарита" Булгакова, "Архипелаг ГУЛАГ" Солженицына - эти "автографы" предвосхищают дальнейшие "приключения пишущей машинки", о которых поведают следующие разделы.

Но сперва - комната, где собраны сами писательские "орудия труда" - по большей части портативные и исключительно импортные: в СССР производство пишущих машинок удалось наладить лишь к середине 1930-х годов. Так что даже Маяковский и Демьян Бедный пользовались плодами капиталистической эксплуатации. Маяковский купил "ремингтон" непосредственно в Америке, хотя сам печатать не умел. Стало быть, у Маяковского, Федина и Шолохова был "ремингтон", у А.Толстого и Кассиля - "ундервуд", у Горького и Бедного - "корона", тоже американская (как верно отметила М.Цветаева в конце 1910х, "теперь слаще всех живется Горькому, а богаче всех - Бедному"), у Паустовского - германский "континенталь", а у литераторов "неофициального" статуса - Довлатова, Солженицына и т.п. - преимущественно ГДРовская "эрика". Мне вспомнился лиссабонский дом-музей Фернандо Пессоа, куда я попал со второй попытки (первый раз пришел к закрытой двери) и после всех усилий был разочарован, не обнаружив в голых стенах ни реконструкции интерьера, ни каких-либо сведений хотя бы на португальском, а только, среди пустых помещений, предметы одежды да пишущую машинку поэта под стеклом - однако, понимаю теперь, пишущая машинка (если она была подлинная) - вовсе не так уж мало. Марку машинки Пессоа я, конечно, не вспомню.

Отдельный зал отведен под машинописные листы копии романа "Жизнь и судьба" Гроссмана, и по праву. Вряд ли кто-то захочет, да и есть ли смысл, вчитываться в саму рукопись, пока еще православные не изъяли из оборота очерняющую великого Сталина жидовскую писулю из оборота с концами и не устраивают костров из книжных изданий романа, но то, что выставка выделяет историю копий "Жизни и судьбы" особо - а история впрямь захватывающая, о ней можно прочесть здесь же - факт примечательный.

Раздел "образ машинистки" и его трансформация - от "эротического" ореола секретарши, чуть ли не "музы", за машинкой в 1920-30-е годы до таинственно-запретной деятельности, связанной с нелегальными перепечатками текстов преследуемых авторов в 1960-70-е. Тут и юморная гравюра Фаворского к книжке Маршака "Семь чудес" (1929), где "седьмым чудом" названа именно пишущая машинка. И судьбы женщин, оставшихся в истории литературы не просто как "машинистки", но и помощницы, соратницы, хранительницы наследия - от Александры Львовны Толстой, Толстой-Крандиевской и Веры Набоковой до Елизаветы Воронецкой, на выставке упоминаемой в общем контексте, но с совершенно особой, хотя и довольно известной историей: указавшая после пятидневного допроса в КГБ место, где закопана одна из копий "Архипелага ГУЛАГ", машинистка повесилась, ну или ее повесили сами православные гестаповцы, о том выставка и в целом история умалчивает. Зато особо выделена витрина с машинкой Мушкиной, секретаря редакции журнала "Знамя", в 1954 году печатавшей главы "Доктора Живаго".

Чисто "концептуальные", то есть важные для полноты картины, но вряд ли заслуживающие пристального внимания разделы - вроде зала, посвященного "копирке" (опять же, я пользовался копировальной бумагой и знаю, что это такое, и выставка в лучшем случае может мне о ней напомнить; а для кого-то, наверное, будет открытие...) перемежаются с разделами важными, актуальными - например, зал с "номерами" самиздатского, редактируемого Гинзбургом журнала "Синтаксис", другими образчиками "самиздата" и "самсебяиздата" (тут всплывает, конечно, Николай Глазков). Здесь же - арт-объекты, при создании которых использована пишущая машинка либо машинописный текст. Один из самых интересных - "Способ разрешения мнимой проблемы" Льва Рубинштейна, где текст "Способ разрешения мнимой проблемы, предложенный автором в марте тысяча девятьсот семьдесят пятого года в виде нескольких вариантов настоящего текста" воспроизводится в восьми машинописных копиях, от одного листа к другому все более размытых до полного неразличения смысла, слов и букв, а на последнем листе уже и значков нет, только пожелтевшая от времени бумага, а нет текста - нет и проблемы (мнимая она была или нет - другой вопрос)! Рядом с ней довольно "бледно" смотрится инсталляция Константина Чернозатонского "Бледнеющая копия" с видеозаписью Бродского на нескольких телемониторах и "исчезающим" машинописным текстом перед ними. А вот машинописный "оригинал" и две копии,, одна бледнее другой, "Рассвета" Пастернака, можно воспринимать и как исторический документ, и как своего рода самостоятельное концептуальное "произведение современного искусства"! Впрочем, такая "универсальность", невозможность четко определить, где документ становится арт-объектом - тоже плюс экспозиции.

Правда, "стихограммы" - это особый жанр поэзии и вид визуального искусства (кстати вспомнить недавнюю выставку Ильязда в ГМИИ, хотя там выставлялись листы книг, то есть полиграфическая продукция, пускай и "штучная"; но изначально-то текст на листе компоновался "вручную"!), и тоже занимают отдельный зал. Пример использования пишущей машинки в функции "музыкального инструмента" - запись Алексея Айги, хотя на слуху куда более попсовые вещи, в том числе написанные для пишущей машинки с оркестром. А скульптурная композиция Александра Бродского "Без названия", где пишущая машинка (гипсовая, кажется) прорастает грибами, и часть клавиш тоже превратились в шляпки на ножках - в чистом виде художественное произведение. Как и видеоперформанс Владислава Ефимова и Аристарха Чернышева, где современные художники экспериментируют на тему, исходя из "теории вероятности", сможет ли мартышка, бьющая по клавиатуре пишущей машинки, рано или поздно "настукать" литературный шедевр, скажем, "Войну и мир"? Но вот видеоинсталляция с воспроизведением через проекцию правки машинописного варианта статьи Льва Толстого "Не могу молчать" ("первый правозащитный текст в истории России", как характеризуется статья в сопроводительном пояснении) с приложенной к видео "мемориальной" машинки Толстого (естественно, "ремингтон" - подарок от главы фирмы-производителя!) - уже и то, и другое в равной степени.

Через всю выставку проходят на отдельно висящих по стенам листках поэтические и прозаические цитаты из литературных классиков, касающихся пишущей машинки: "Мы все вместе служим в тресте на машинках день и полночь отбиваем знаки смыслов дел бумажных полный стол" (Хармс), "бей буквами, надо которыми, а все остальное доделается моторами" ("ода" Маяковского появившимся только-только электрическим машинкам), "Сволочи! Чего придумали!" (Горький по воспоминаниям Федина), "как на пишущей машинке две хорошенькие свинки..." (Чуковский), "ты надела пелеринку, я приветствую тебя, стуком пишущей машинки покорила ты меня" (Олейников), Зощенко, Маршак, Набоков (фрагмент из "Защиты Лужина" обыгрывается сразу в нескольких разделах: "пишущая машинка твердил" свое, скороговоркой повторяла слово "то", приблизительно со следующей интонацией: "то ты пишешь не то, Тото, то-то то, то это мешает писать вообще") и т.д. В общем, "200 ударов в минуту" - пример того, как творчески можно подойти к банальному, вроде бы, бытовому предмету, и какую захватывающую, содержательную - и злободневную, при "моральной устарелости" самого предмета, удается рассказать историю! Мне еще вспомнился спектакль Евгения Гришковца "Прощание с бумагой" - никогда к Гришковцу я не относился с пиететом, а за последующие годы определенно не полюбил его сильнее, но в "Прощании с бумагой" он очень многое сформулировал точно, и в частности, что касается пишущей машинки:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2378999.html

В том спектакле Гришковец отмечал также эстетическую привлекательность пишущей машинки как объекта - вне связи с ее использованием по прямому назначению, в чем уже нет нужды, но в качестве предмета интерьера: пишущая машинка, и особенно старая, отлично вписывается в меблировку, ее можно хранить, ею будут любоваться - но никому не придет в голову хранить и тем более ставить на видное место в жилом помещении или гостиной сломанный, вышедший из употребления компьютер! У меня дома, однако, пишущей машинки нет - а могла бы быть: до последнего я в свое время не хотел "компьютеризироваться" (и сейчас не особо хочу, особенно в свете переживаемых проблем с ноутбуком), поэтому успел купить, когда уже машинки уже снимали с производства и они исчезали из продажи - довольно дорогую, последней (во всех уже смыслах, наверное) модели пишущую машинку, с лучевым маркером, корректирующей лентой, все как полагается. Попользоваться ею удалось буквально пару месяцев. Теперь вот с ноутбуками мучаюсь - мой ремонту не подлежит, а к чужим приспосабливаться ой как тяжело.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments