Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

стерильность существ несовершенных: "Кто боится Вирджинии Вулф?" Э.Олби в МТЮЗе, реж. Кама Гинкас

В прошлый раз я водил на "ВВ" маму, а теперь пришел с дорогим другом Феликсом, который до того видел только два спектакля Гинкаса - "Записки сумасшедшего" и "Леди Макбет нашего уезда", то есть постановки удачные, но все-таки не самые характерные и важные. Сам смотрел "Кто боится Вирджинии Вулф" в третий раз, но впервые, кажется, спектакль шел так гладко. Во-первых, не мешали зрители - даже удивительно, уже далеко не премьерная публика, самая простецкая, в антракте немало уходили, да и оставшиеся делились друг с дружкой впечатлениями в духе "ну играют, в принципе, неплохо...", однако - и это главное, а что они при этом думают, их дело и право - ни одного звонка мобильника, никаких разговоров, только скрип стульев, но стулья до того неудобные, что неподвижно на них сидеть и правда невозможно. Во-вторых - возможно, постановка за полтора года корректировалась, были внесены какие-то мелкие сокращения (могу ошибаться, но сдается мне, момент, когда Джордж в первом акте говорит Нику о "толщинке" на животе, он раньше был более настойчив и чуть ли не предлагал ее пощупать, теперь ничего такого нет), но все равно чтоб спектакль пролетал стремительно за два с половиной часа, на одном дыхании, при всех паузах, молчаниях, шепотах и криках - я не ожидал и даже оказался немного не готов. Так же очень скептически я отношусь к клише, будто со временем актеры "набирают", спектакль "растет" - это все мифы, химеры, ересь: что придумано - то и "растет", а если не придумано, задолго до начала репетиций, то и "расти" нечему. И тем не менее Илья Шляга в роли Ника (а с самого начала в очередь с ним заявляется Сергей Белов, но ни разу я на него не попадал и не знаю, репетировал ли он хотя бы) с премьеры - а первый раз я видел "ВВ" на официальной премьере - обрел уверенность, энергетически он не уступает Гордину, и вообще мне вдруг показалось, что Ник именно в постановке Гинкаса как нигде прежде выходит полноценным антагонистом Джорджа, а не служебным, функциональным персонажем; этот Ник еще и сам не знает, до какой степени он безнадежен, он в своем лицемерии остается искренним и даже наивным; Шляга и Луговая - замечательный дуэт, Марии Луговой не всегда удается достигать нужного "градуса", а тут что-то с ней случилось - "танец" под 7-ю Бетховена она выдала феерический! Про Гордина лишний раз нет смысла говорить, он в этом квартете, как и его персонаж Джордж - однозначно "первая скрипка", но сегодня меня поразила Ольга Демидова, у которой тоже раз на раз не приходится, а тут необычайная точность, самоконтроль, и когда Марта стирает с лица грим... (а я, конечно, уселся на привычное место с правой стороны, как бы "подсматривая" из-за колонны - все три раза с одной и той же точки смотрю; и в момент "обнажения лица" актриса находится ровно напротив) - у меня сердце сжалось.

Но если второй "заход" на "ВВ" окончательно перевернул мои представления о пьесе Олби как громоздкой, тяжеловесной, многословной и "морально устаревшей", открыв в ней - ну то есть это Гинкас, понятно, открыл - немыслимые прежде содержательные пласты, выводя сюжет из семейно-бытового контекста одновременно и в плоскость биологии, генетики, и вместе с тем придавая частному почти клиническому случаю космический, вселенский, ну или по меньше мере исторический масштаб -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2980302.html

- то в третьем приближении я вдруг начал воспринимать героев пьесы как... живых людей. При том что Гинкаса в последнюю очередь интересуют их мелкие и частные психо-сексуальные "затыки", а сатирический аспект, "нравы" американских кампусов полувековой давности, волнуют режиссера еще меньше, о чем свидетельствует последовательное купирование в тексте, насколько это возможно без потери внутренней событийной логики, любых географических и хронологических привязок, прямых и косвенных литературных аллюзий (отсылов к Шекспиру, Анатолю Франсу, Дилану Томасу), которыми напичкан первоисточник, вплоть до того, что у Олби захудалый статус университета, коим руководит отец Марты, подчеркивается, помимо прочего, его уничижительным противопоставлением... МГУ! чего в спектакле нет, конечно), а единственным, но показательным исключением становится сохранение скрытой цитаты из "Трамвая "Желание" Уильямса - реплики "флорес парлос муэртос"/"цветы для мертвецов".

Забавно, что когда десять лет назад Роман Виктюк взялся ставить "Козу" Олби, где героя, влюбленного в представительницу мелкого рогатого скота (а проще сказать, "козлоеба"), не без внутренних сомнений, но по-актерски отважно сыграл Ефим Шифрин -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/287866.html?nc=7


- очевидно аллегорическая, абсурдистская пьеса в версии Виктюка оборачивалась ну не мелодрамой буквально, но все-таки своеобразной, специфической "лав стори", разговором о "странностях любви", притчей о трудностях взаимопонимания. В "Кто боится Вирджинии Вулф" психологический, психоаналитический план, семейно-любовный конфликт лежит на поверхности, и Гинкас не то чтоб отказывается от него полностью, но смотрит насквозь, как бы сразу и в микроскоп, и в телескоп, различая в героях и "хромосомный набор", и частицу бесконечного универсума.

В книжке интервью Гинкаса и Яновской "Что это было" можно прочитать, что в спектаклях есть кульминации эмоциональные, а есть смысловые. Мне такие рассуждения кажутся, с одной стороны, чересчур абстрактными, а с другой - сугубо прикладными, то есть режиссеру в работе, наверное, важно осмыслить тот или иной момент как "кульминационный". Но я для себя выделяю в структуре спектакля элементы, которые мне помогают "сложить" в уме все происходящее, выстроить увиденное вокруг какой-то - смысловой или формальной - доминанты. Как ни странно, в "Кто боится Вирджинии Вулф" я каждый - уже третий подряд - раз упираюсь в диалог, казалось бы, не несущий в себе никакого содержания, ни символической нагрузки, ни эмоционального всплеска, а наоборот, способствующий короткой "разрядке" перед тем, как, пока Хани где-то валяется в на кафельном полу ванной в отключке, Марта и Ник поднимутся вдвоем наверх, а Джордж останется в гостиной читать запоздалые пророчества о "закате Запада" (в спектакле используется, будто лишний раз в насмешку над выкладками Шпенглера, советский энциклопедический словарь):

- Лед есть?
- Что?
- Лед есть?!
- Лед?
- Лед!
- Лед...
- А, лед...

Но как раз в этот момент напряжение между героями достигает апогея, а дальнейшие эскапады лишь "разряжают" его. И это даже если не брать в расчет звучащую далее фразу Марты про лед как застывшие слезы, которые они добавляют в алкоголь. Спектакль и без того предельно аскетичный: постановка обходится практически без сценографии (минимальная простейшая меблировка), без хореографии (только танец пьяной Хани под Бетховена), без музыкального оформления (саундтрек опять же сводится к фрагменту из 7-й симфонии Бетховена и обрывку детской песенки "Who`s Afraid of the Big Bad Wolf"), без видеопроекций, световых и пиротехнических эффектов, вообще без всего, что делает спектакль внешне "современным": только актеры - и текст. Но и в тексте самым пронзительным моментом - на мой взгляд, по крайней мере - у Гинкаса оказывается односложный "бессмысленный" диалог. Здесь пространная пьеса Олби приближается в чем-то к ""Play" Беккета, самому совершенному, по моему убеждению, драматургическому тексту в истории театральной литературы, где "классический" любовный треугольник выведен на такой уровень обобщения, что персонажи пьесы утрачивают уже всякую связь с биологической телесностью (они у Беккета, собственно, и тел как таковых буквально лишены - им оставлены автором только головы, торчащие из урн...), но абсолютная "бестелесность" Гинкасу, вероятно, тоже неинтересна. Его, насколько я могу судить, волнует как раз проблема "приговоренности" человека, мыслью рвущимся "вверх", старающегося преодолеть силу гравитации, выйти за предопределенные природой, биологией, генетикой рамки, к несовершенному, ущербному телу с его гнусными, но неотменимыми (разве что вместе с жизнью) физиологическими потребностями.

В первом акте "Кто боится Вирджинии Вулф" историк Джордж и биолог Ник дискутируют о генетике, о перспективах выведения "новой расы" более совершенных, но по единому образцу запрограммированных, "типовых", одинаковых существ, и Джордж, хотя Ник ничего такого еще и не успел заявить, спешит высказаться против "усовершенствования", в защиту своей - и вообще в целом - индивидуальности, пускай хотя бы и ущербной. Его издевательские, "непристойные" выпады ("...потребуется некоторая регуляция… придется вскрывать кое-какие семенные канальцы", "… миллионы крохотных разрезов, которые оставят чуть заметный рубчик на нижней поверхности мошонки…") как-то особенно ярко отыграны Гординым. Между тем, выступая на словах апологетом человеческого несовершенства и противником "стерильности", не кто иной как Джордж на практике отвергает родовую преемственность, прерывая, сознательно перекрывая связи между поколениями (погибшими родителями с одной стороны, не родившимися детьми с другой). И тут снова проявляется главная, сквозная для Гинкаса тема - предел, клетка, в которой человек заключен, зажат между рамками природными и социальными установками, между биологической и исторической предопределенностью.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments