Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Борис Годунов" А.Пушкина, Литовский национальный театр и "Мено фортас", реж. Эймунтас Някрошюс

Нечасто на сцене у Някрошюса громоздится столько сразу пускай схематично, но недвусмысленно обозначающих конкретные гео-этно-культурно-исторические реалии предметов, а в "Борисе Годунове" - лестница, одновременно напоминающая мавзолейную пирамиду-усыпальницу и кремлевскую стену с сопутствующим ей вип-погостом вплоть до ниш с табличками, где хотя и на всякий случай отсутствуют или перепутаны некоторые буквы, но угадывается, особенно в средней из трех, имя покойника - Юрий Алексеевич Гагарин, а по бокам еще двое: Иван Христофорович (Баграмян) и Григорий Пантелеевич (Кравченко), все вроде из 20-го века, но в России, где за год может измениться все, за век, два, три, четыре ничего не поменялось. Вдобавок к кремлевскому погосту - сталинская высотка, тоже без дополнительных опознавательных знаков, при желании можно считать ее обозначением МИДа (все-таки пьеса касается вопросов не только внутренней, но и внешней политики), во втором акте спектакля макет выдвигается к авансцене на эпизод заседания "думы", после чего опрокидывается, падает плашмя. Звучит и до боли знакомый бой кремлевских курантов. Это пространство населяют существа в серых одежках, шинелях или пальто - они похожи не то на военных, вернувшихся из плена, не то на беглых каторжников, причем это относится и к т.н. "народу", и к его предводителям вплоть до царя, чья государственная парадная атрибутика превратилась в подобие советского образца стеклянной "под хрусталь" салатницы. Монахи-чернецы - те вовсе бродят-побираются без порток, но с грелками, украшенными православными крестами, пока не прилягут в корчме на раскладушку. Вот когда Самозванец попадает в Польшу, там он носит, по нормам, принятым в цивилизованном обществе, белую сорочку и черный пиджак, а все равно, пока русский объясняется с полячкой, поблизости стоит человек и время от времени пшикает освежителем воздуха - разгоняет "русский дух", чтоб, значит, русью не пахло. В "Борисе Годунове" у Някрошюса много текста, ритм действия как никогда стремительный, в первом акте даже чересчур быстрый на мой взгляд, и что совсем уж удивительно - спектакль, конечно, поставлен на литовском, но это не мешает Някрошюсу работать не просто со смыслами текста, но и с его фонетикой, отчасти ее семантизируя, чем кое-какие детали напомнили мне метод Юрия Любимова, тоже любившего "цепляться к словам" - вот и пушкинские герои у Някрошюса пытаются расслышать в отдельных словах какие-то несущие эхом дополнительное содержание отзвуки: "гробам.. бам.. бам..", "Мономах... ах... ах"

Велик соблазн принять метафоры Някрошюса, в "Борисе Годунове" стертые почти до знака, за проявление той самой вожделенной "сладострастной русофобии", которую на каждом шагу изобличают православные публицисты, но, может быть, и к сожалению, таков взгляд Някрошюса не только на Россию и русских, а на весь мир и на все человечество. Для Някрошюса все неладно и в датском королевстве, и в шотландском, и вот в русском, и даже в венецианском, даром что там вообще республика - его в принципе интересует неладное, "разлад", причем не столько по горизонтали, не между отдельными людьми, но по вертикали, между людьми и богом, между индивидом и универсумом. Поэтому пока някрошюсовские Бог и Дьявол крутят на своем небесном литовском хуторе жернова судьбы для Фауста, не забывая попутно и про Иова, его Макбет, Отелло и Гамлет тщетно взывают к небесам, ответом ему в лучшем случае становится поток камней, а то зов и вовсе остается без ответа. Другое дело, что в "Борисе Годунове" такого рода "вертикаль" отсутствует, "русский мир" - это мир без бога; зато присутствует другая - пресловутая "вертикаль власти": в "Иове" и "Фаусте", да и в "Отелло" или "Макбете", человек сталкивается с неземной властью напрямую, а в "Борисе Годунове" есть земная власть и честь "чернь", которой, как говорит пушкинский герой, эта земная власть ненавистна, "они любить умеют только мертвых". Да и в то время как до бога далеко, литовская граница проходит рядом, пуская в эпоху Пушкина, тем более Годунова, под Литвой в географическом, политическом, да и этническом смысле понимали совсем не то, то ныне. Отсюда и большая, чем обычно, видимая конкретизация проблематики, и меньшая эмоциональная дистанция между режиссером и материалом.

Считая с 1990-го года, когда я впервые посмотрел по телевизору поставленный Някрошюсом, кажется, еще в Каунасе "И дольше века длится день" по Айтматову (как ни странно, тогда это можно было увидеть по телевизору, да - в рубрике "спектакли театров союзных республик"), за четверть века - но как будто дольше века (при том что на сцене я впервые видел театр Някрошюса только в 2002-м, это был его гениальный "Отелло") - художественный мир Някрошюса для меня стал родным, я его в своем сознании неплохо обжил, мне в нем комфортно, но порой и скучновато, слишком все узнаваемо, а зачастую и предсказуемо. В "Борисе Годунове" немало ярких театральных образов, эффектных находок, символических решений, начиная с первой же сцены Шуйского и Воротынского, которые "вынимают" из своих лиц деревянные "глаза" и складывают их в пластиковые контейнеры - "наряжены мы вместе город ведать, но кажется, здесь не за кем смотреть". Или расставленные вдоль рампы железки, о какие принято, перешагивая через порог, счищать грязь с обуви. Одна из самых примечательных находок - аудиоколонка, из которой вечно доносится только эфирный радиошум. Злосчастный польский "фонтан" - это прохудившийся шланг, из которого бьют струи воды. Умирающий Борис надувает, словно последние химерические надежды на будущее своей династии, воздушные шарики - но они, сразу сдуваясь, разлетаются, а выходящие к народу бояре-убийцы (и патриарх среди них) со связкой шаров - синих, белых, красных и черных - какие-то пузыри отпускают, какие-то протыкают и те лопаются. Но есть и эпизоды, где всю нагрузку несут на себе актеры. В заглавной роли - Сильвиус Трепулис (Бог из "Иова", до этого Рогожин из замечательного "Идиота", показанного в Москве дважды), но не менее яркие образы - Юродивый, Марина Мнишек, а также я для себя особенно выделил Шуйского, который ведь, если выйти в исторический контекст за пределы внутренней хронологии пьесы, едва ли не ключевое лицо трагедии, будущий последний царь пред-романовского трехсотлетия, и последний венценосный Рюрикович. Примечательно, что дети Годунова, Феодор и Ксения, в спектакле соединились в единый женский образ - чем "Борис Годунов" Някрошюса парадоксально перекликается с постановкой Богомолова в "Ленкоме", при, казалось бы, отсутствии всяких оснований для какого либо сходства, а соответственно, и для сравнений:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2918753.html

Но и тот самый "образ народа", о котором талдычат применительно к Пушкину уже почти двести лет, в спектакле выведен неслабо - небольшая разномастная толпа с вываливающимися к финалу изо рта черными бумажными языками и в крайне неудобных при ходьбе, грохочущих деревянных "валенках", будто пародийных "котурнах": как если бы античный хор отбился от высокой трагедии и за тысячелетия бродяжничества превратился в площадных скоморохов. Выделяется из "хора", конечно, юродивый, достающий Годунова омерзительным скрежетом потертого стула-трона, который он волочит по сцене, поджигающий зажатые между пальцами ног тряпки, носящий белую майку поверх не застегнутого серого пальто. На такой же манер перед смертью пробует "нарядиться" и тяжелобольной Борис, а в финале - и весь "хор", за который Юродивый озвучивает финальную пушкинскую ремарку: "народ безмолвствует". Кстати, даже для того, кому русский язык не родной, очевидно, что "народ" и "юродивый" - слова этимологически однокоренные, связанные корнем "род", а "юродивый", в свою очередь, изначально всего лишь старославянский фонетический вариант (характерная примета - протетический йот) исконно русского "урода", хотя понятно, что уже к годуновской эпохе семантически они далеко разошлись. Вот и получается - народ-урод, обитающие на кладбище зомби, иногда орущие и несущие всякую околесицу, иногда "безмолвствующие", но не имеющие собственного голоса, не живущие собственной жизнью, существующие вне исторического времени. Мы видели их мертвые трупы.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments