Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Три сестры" А.Чехова, театр "Красный факел", Новосибирск, реж. Тимофей Кулябин ("Территория")

Как говорил в свое время депутат и шоумен Андрей Вульф о группе "Тату" - "все отлично, кроме одного: лесбиянки ненастоящие". Главная, самая броская и наилучшим образом работающая на привлечение внимания к постановке фишка Кулябина - то, что герои Чехова у него разговаривают жестами, на языке глухонемых. Это очень эффектный и даже вполне содержательный ход, но он настолько забивает в действительно интересном, а под конец буквально пробивающем, прошибающем тебя насквозь спектакле многое другое, где-то срабатывая великолепно, но где-то оставаясь лишь той самой "фишкой" и не более.

А какая была бы красота - драмтеатр глухонемых! Заодно и социально значимый проект, опять-таки - нынче в тренде: спектакли даунов, балет безногих, ну и глухонемых туда же, я слыхал, будто глухонемые даже в КВН играют, хотя с трудом представляю, как это выглядит со стороны, то есть, получается, сначала они жестами шутят, а потом беззвучно смеются? Ну вот в спектакле Кулябина примерно так и происходит, только работают актеры труппы "Красного факела", замечательные, чудесные актеры (такого трогательного и смешного Тузенбаха, мальчика в хипстерских очках, я вообще, пожалуй, никогда в жизни не видал), специально практиковавшиеся в жестовом языке с инструкторами. А между тем, как ни странно, вроде бы стилеобразующий режиссерский прием - не самый важный, насколько мне показалось, и вообще не самый обязательный, иногда попросту избыточный, элемент режиссерского решения.

Ведь понятно же, что отсутствие речи (текст Чехова, сокращенный и иногда адаптированный - к примеру, Наташа недовольна горящей плитой, а не свечой, и оговорка исключена, ведь субтитры набираются и редактируются заранее) - не бытовые обстоятельства, с чего бы всем героям сразу (кроме Ферапонта, с ним отдельная история) языка лишиться? Но и не метафора - если воспринимать прием с жестами на уровне символическом, тогда незачем играть пьесу с тремя антрактами четыре с половиной часа кряду, да и потом, почему непременно Чехова, или герои Островского, Лермонтова, Пушкина лучше друг друга понимают, не испытывают затруднений с коммуникацией? (О, кстати, однажды я видел "Моцарта и Сальери" в исполнении участников драмкружка при Ульяновском областном обществе слепых" - но об этом тоже лучше отдельно).

"Они заговорят, должны заговорить!" - восторженно вопил в третьем антракте сумасшедший профессор (а само собой разумеется, что организаторы, отказав в приглашении всем, кому только можно, актерам, критикам и просто уважаемым людям, тем самым против собственной воли автоматически предоставили свободные места в распоряжение маленьких любителей искусства, которые, конечно же, в расширенном составе присутствовали на спектакле, без проблем проникли и отлично сидели в первых рядах партера, никому не пришлось падать на пол, и не только активисты, но все-все-все, включая рыжую Люду и Димона с женой), но может быть он и шутил, потому что никто так и не заговорил, кроме Ферапонта, который у Чехова глух, но не нем, а у Кулябина оказывается единственным, кто владеет обычной человеческой речью, но не владеет языком жестов, и потому Андрей безуспешно пытается ему "исповедаться", или, вернее, потому с такой настойчивостью и старается объяснить на пальцах свои беды, что знает - говорящий и слышащий Ферапонт не сможет его понять. Кроме разговорчивого Ферапонта слышен также крик Бобика - видать, уродился во внесценического Протопопова, а не в глухонемых Прозоровых, говорить по малолетству не говорит, но орет во всю глотку, даром что якобы больной. В отличие, кстати, от младенца Анфисы, которая в этой версии не может работать не потому, что состарилась и одряхлела, но потому, что беременна, в четвертом акте появляется с ребенком-кульком на руках, а от кого родила - я не совсем понял, уж не от неустроенного ли в семейной жизни Андрея?

Вовсе не значит, будто действо разыгрывается в полной тишине - Маша "свистит" в свисток, юлит юла, гремят погремушки и пищат детские резиновые игрушки-пищалки, бесполезно надрывается телевизор, раздается грохот опрокинутых в третьем акте пьяным Чебутыкиным часов, до этого, кстати, показывавших реальное время, доносятся "снаружи" (не до героев, так до зрителей) звуки ветра, метели. На своей скрипке неизменно "пилит" Андрей Прозоров. Совершенно фантастическая, на уровне художественного откровения (кроме шуток) находка - Чебутыкин в финале палкой, которую предлагал Андрею взять в руки и уйти из дома, отстукивает ритм "та-ра-ра-бум-бия". А во втором акте, пробуя вопреки проискам Наташи устроить праздник с танцами, герои импровизируют "дискотеку" под опрокинутую, создающую вибрацию пола аудиоколонку. Вместе с бессловесными звуками, которые при общении издают "глухонемые", возникает сложная и весьма продуманная партитура спектакля - под грустное мычание, под бодрое рычание, под дружеское ржание рождается на свет...

Построенный целиком на языке жестов (кроме особых случаев вроде того, что Ирина свое "в Москву, в Москву, в Москву" даже не жестами проговаривает, но разного цвета каждый раз карандашами записывает в дневник), спектакль легко уложился бы в час десять без антракта, формат Кулябиным давно освоенный. Однако для режиссера важна именно большая форма, солидный хронометраж, три перерыва отнюдь не только технической необходимостью обусловленные, хотя перестановки между чеховскими актами в кулябинском спектакле очень важны и несут значительную символическую нагрузку. Меблировка и в целом обстановка дома Прозоровых выполнена исключительно в серых тонах, не считая отдельных пятен вроде цветов в вазах (а то можно было подумать, что герои мало того что глухонемые, так еще и дальтоники), предметы расставлены в соответствии с планом, который в распечатках прилагается к программке, где чья комната, и все расчерчено, разрисовано - прям как в "Догвилле", и не просто, надо полагать, "как", но именно с расчетом "под Догвилль". Что, конечно, затрудняет - и это тоже наверняка входило в план режиссера - задачу публике, возникают "слепые" зоны, какие-то моменты происходят за шкафами, или просто персонаж лежит в кровати, где его видно лишь сверху и издалека. Мебель условно-"винтажная", хотя одежки, при отсутствии "брендовых" нарядов, скорее современные, некоторые героини ходят в брюках. Ну и само собой, чеховские персонажи вовсю пользуются мобильниками, освоили палками для селфи, у них под рукой фены и планшеты (пока остальные играют в карты по-старинке, Чебутыкин режется с Родэ в виртуальный футбол), плазменная панель с дистанционным пультом - все как в лучших домах. Дверной звонок обозначен загорающимися, когда кто-нибудь приходит, электролампочками. И этого одного в отсутствие звучащего слова было бы достаточно, по крайней мере, в первых двух актах - просто немое кино и уже хватит, следить за жестикуляцией необязательно.

Совершенно иное, новое, важное значение приобретает для спектакля язык жестов в третьем акте: в результате пожара в доме Прозоровых вырубилось электричество, в какие-то моменты оно включается и выключается снова, но большая часть действия происходит в полной темноте, как если бы режиссер решил вслед за глухотой и немотой наказать героев еще и слепотой: а поскольку герои изначально лишены речи, общаются они жестами, подсвечивая себя и друг друга мобильными фонариками, чтобы видеть, что говорят - это придумано великолепно и отлично, содержательно работает. В четвертом же акте жестикуляция выходит на уровень прям-таки балетный, каждое движение приобретает статус, наращивая градус отчаяния героев до такой степени, что даже не самая благодарная (вроде меня) публика готова разрыдаться в голос, которого актеры у Кулябина лишены, их-то "плач" беззвучен, выражен лишь в движениях рук, в мимике, в пластике - что потрясает и завораживает.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments