Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

сцена бури: "Минетти" Т.Бернхарда в театре им. Е.Вахтангова, реж. Римас Туминас

Томас Бернхард - автор на самом деле достаточно известный, переводилась его проза ("Племянник Витгенштейна"), ставилась драматургия ("Лицедей" Карбаускиса в Табакерке), но что правда, то правда, он так и остался на периферии внимания, прочно в культурный русскоязычный обиход не вошел, хотя в Европе весьма популярен. Туминас и поставил его пьесу "Минетти" как бы дважды - в Европе, в своем любимом Вильнюсе с Владосом Багдоносом, и в Москве, на новой, как раз этой премьерой открывшейся сцене театра Вахтангова с Владимиром Симоновым в той же заглавной роли. Причем предполагается, что Багдонас, в дни московской премьеры игравший "Минетти" в Петербурге на "Балтийском доме", и Симонов будут друг друга заменять - литовский актер войдет в московскую версию спектакля и, соответственно, наоборот. Все это не только занятно с чисто организационной точки зрения, но и, по-моему, имеет принципиальное отношение к содержанию постановки.

Герой "Минетти" - реально существовавший и проживший долгую жизнь до и после специально для него сочиненной пьесы Бернхарда актер - по сюжету появляется в холле остендского отеля для встречи с директором театра. Перепутал ли он время, была ли назначена эта встреча - но так или иначе герой вынужден коротать ожидание наедине с самим собой либо со случайно оказавшимися с ним рядом незнакомцами, постоянно переживая - и "пережевывая" - старые воспоминания, обиды, досаду на публику, его не понявшую; обреченно, уже по инерции, "бунтуя" против классической литературы, одновременно не уставая восхищаться Шекспиром и особенно его Лиром, а также остендским Энсором, изготовившим для актера маску короля Лира.

Спектакль Туминаса по пьесе фактически монологической, против всяких ожиданий, оказывается необычайно густонаселенным - служащие и музыканты отеля, случайные гости, всплывающие из памяти героя образы: Минетти ассоциирует себя с Лиром, однако у Туминаса это Лир, переживший бурю, но не лишившийся разума, а обретающий "второе сознание" (как "второе дыхание") и впридачу необитаемый остров в управление, где он, подобно другому шекспировскому персонажу, магу Просперо, силой своей воли и фантазии окружает себя существами бестелесными, повелевает ими, строит из них новую реальность. Действие спектакля помещено в условный пространственный, но очень конкретный временной контекст: призрачный бал безымянного скромного отеля разыгрывается в приморском курортном городке северной Фландрии зимней, новогодней ночью, заметаемой бурей - искусственный снег и ветер от вентилятора вместе с толпой духов, видений, призраков в клоунском гриме, гротескных париках и шляпах, с накладным красным носом и со строчками Шекспира, Ростана и даже Мандельштама на устах, чуть ли не карликов, пожилой пары за столиком и, конечно, таинственной, отчасти комичной, но в большей степени пугающей старой дамы с двумя бутылками шампанского "для себя одной" (Людмила Максакова) - постоянно нарушает уединение ворчливого, погруженного в собственные воспоминания и размышления старика.

И вот тут как раз для меня возникает момент, напрямую связанный с языком, с речью персонажа. Признаться, понимание на вербальном уровне того, о чем говорит герой, мне скорее не помогало, а несколько мешало. Минетти в исполнении Симонова постоянно разный, он то грозен, то жалок - но в любом случае к его речам хочется прислушаться, велико искушение ему довериться, хотя в тех речах пошлые банальности перемежаются сомнительными парадоксами. "Мы живем в глупом обществе" - это для представителей "глупого общество" самое милое дело, манок почувствовать себя избранными, извлеченными из "глупого общества" и вознесенными в стратосферу уникумами (редкий идиот лишит себя удовольствия поддаться такому искушению). Лично я, со своей стороны, готов купиться на то, что публика - первый враг для актера, или что театр - всего лишь духовный колпак над грубой реальностью, всякие тому подобные резкие суждение, на деле столь же тривиальные, но способные зацепить и увлечь с непривычки. В сущности же, как мне кажется, для Туминаса мысли, взгляды, воззрения героя на театр и на жизнь вообще имеют второстепенное значение по отношению к тому, в какой ситуации он оказался. Непонятый, невостребованный, в одну секунду способный усомниться в собственной значимости, а в следующую уже возвышающийся над собой, над бытом, над обществом, герой романтический и трагический, уникальный, отвергающий мир, который его не устраивает и который отверг его, создающий взамен собственный из химер памяти и воображения. То есть не просто актер, лицедей, театральный деятель, философ-любитель, но - подлинный художник, творящий заново реальность из небытия и сам в ней растворяющийся.

С другой стороны, если уж вслушиваться и вдумываться в текст, который произносит герой, то мне в значительной степени помогло знакомство с творчеством Джеймса Энсора, художника, к коему постоянно обращается Минетти и чью маску Лира якобы носит всюду в чемодане (он ее так и не покажет, разумеется), а также и опыт пребывания в Остенде, где буря застала Минетти-Лира, вернее, где он сам, подобно Просперо, вызвал с помощью духов памяти и фантазии бурю, помогающую художнику преображать реальность. Энсор - тоже ведь любопытная фигура: живописец, сначала далеко обогнавший естественное движение времени, предтеча европейского экспрессионизма, а затем, прожив долгую жизнь, так же безнадежно от времени отставший. Энсора мало знают за пределами Бельгии (мне лишь однажды в музее современного искусства Таллинна доводилось оказаться на его персональной выставке, да отдельные работы разбросаны там и сям по европейским художественным собраниям), зато на родине, особенно во Фландрии, его характерные, узнаваемые образы - как правило, это маски и черепа, из которых в сочетании возникает мир "карнавала мертвецов" - видишь повсюду, вплоть до переходов в аэропорту. Мне довелось побывать и в доме-музее Энсора (милая деталь: смотрительница музея, коренная, природная фламандка, никогда не бывавшая в России, как выяснилось, изучала русский язык), и увидеть основное собрание его живописи в остендском художественном музее, и вообще Остенде, по-моему - одно из самых прекрасных мест в северной Европе, что тоже помогает лучше понять героя Бернхарда (кстати, как и то, что он по меньшей мере дважды отзывается как о "скверном городке" о валлонском Льеже, противопоставляя его фламандскому Остенде - тоже трудно не согласиться):

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1910271.html#cutid1

Но это конкретика, из которой вырастает условный, обобщенный Туминасом до символа мир спектакля, мир населенного безымянные, почти безликими, по большей части безмолвными и, похоже, бесплотными существами отеля, постоялого двора, продуваемого ветром и занесенного снегом пристанища отдыхающих летом и разъезжающихся на зиму курортников, которое для художника, вероятно, должно стать последним - и не в силу внешних, вынуждающих, подталкивающих его обстоятельств, но потому, что он, художник, творец собственного мира, сам так для себя решил, придумал, сочинил. Мне в связи с этим вспомнилось известное стихотворение Набокова "Комната", написанное еще раньше, чем "Минетти" Бернхарда, и еще до того, как Набоков навсегда, до конца жизни, поселился в курортном (пускай и в местности с более мягким, чем север Фландрии, климатом) отеле:

The room a dying poet took
At nightfall in a dead hotel
Had both directories – the book
Of Heaven and the book of Bell.

It had a mirror and a chair,
It had a window and a bed,
Its ribs let in the darkness where
Rain glistened and a shopsign bled.

Not tears, not terror, but a blend
Of anonimity and doom.
It seemed, that room, to condescend
To imitate a normal room.

Wherever some automobile
Subliminally slit the night,
The walls and ceiling would reveal
A wheeling skeleton of light.

Soon afterwards the room was mine,
A similar striped cageling, I
Grouped for the lamp and found the line
“Alone, unknown, unloved, I die”

in pencil, just above the bed.
It had a false quotation air.
Was it a she – wild-eyed, well-read,
Or a fat man with thinig hair.

I asked a gentle Negro maid,
I asked a captain and his crew.
I asked a night clerk. Undismayed
I asked a drunk. Nobody knew.

Perhaps when he had found the switch
He saw the picture on the wall
And cursed the red eruption which
Tried to be maples in the fall ?

Artistically in the style
Of Mr. Cherchill at his best,
Those maples marched in double file
From Glen Lake to Restricted Rest.

Perhaps my text is incomplete.
A poet’s death is after all
A question of technique, a neat
Enjambment, a melodic fall.

And here a life had come apart
In darkness, and the room had grown
A ghostly thorax, with a heart
Unknown, unloved – but not alone.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments