Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Горе от ума" А.Грибоедова в ШДИ, реж. Александр Огарев

После "Горе от ума" Туминаса, которое я за восемь просмотров с разными составами знаю, кажется, наизусть до последней паузы, мне любые другие постановки заведомо менее интересны, но даже в скромном, на многое не претендующем спектакле на сцене "под крышей" театра им. Моссовета, режиссерском дебюте Александра Яцко, я кое-что любопытное и важное для себя нашел. Огаревское "Горе от ума" претензий не лишено - и это еще мягко сказано, начиная с того, что режиссер явно пытается следовать в использовании набора формальных приемов своему учителю Анатолию Васильеву, от стилизованной игры в ритуальные практики (Софья с Лизой, будто "раз в крещенский вечерок", гадают с дымящимся кувшином на опрокинутом плашмя зеркале, высматривая там, видимо, "суженого") до шутливых цитат из советской песенной эстрады (на финальные поклоны актеры выходят под песенку "Я шагаю по Москве" - трудно не услышать в этом отсыл к "Из путешествия Онегина", где сам Александр Огарев появлялся в образе Кентавра под "Спи, мой Ленинград"). Но если уж и у самого Васильева далеко не каждое решение могло показаться бесспорно-убедительным, то у Огарева его "находки" смотрятся как случайные, не складывающиеся в паззл элементы, а ввиду того, что "придумок" избыточное число, они рассыпаются ворохом, погребая под собой не только общий замысел (если таковой вообще присутствовал изначально в постановочной концепции), но и хрестоматийный сюжет комедии из школьной программы.

На стенах - анимированная живопись, сменяют друг друга чередой портреты старинные и не очень, вплоть до "Девочки с персиками" и "Купания красного коня", причем в качестве героя последнего благодаря фотомонтажу выступает сверзившийся с лошади Молчалин; а заодно и видео, черно-белая хроника "старинной улицы" - такие "живые", будто для школьного урока, иллюстрации. Софья - опытная гламурная девица, случайно или нет (нельзя чтобы случайно) Чацкий, делая ей комплимент "вы расцвели прелестно", опускает "в семнадцать лет", хотя вообще в спектакле грибоедовский текст использован по максимуму - при том что в огромном количестве случаев интонационный рисунок ни с чем не сообразен, а купюры кое-где явно не помешали бы (исключение - третий акт, выброшенный почти целиком). Сам Чацкий, постранствовав три года по Европе, "вернулся алеутом" - Илья Козин является к Софье в меховых унтах, белом вязаном свитере, и привозит ей в качестве сувенира макет корабля с черными парусами. Игорь Яцко в роли Фамусова - единственный среди этого разномастного нескладного ансамбля, кому удается без натуги, но со вкусом обозначить иронию по отношению и к своему персонажу, и к хрестоматийному тексту пьесы, и красный бархатный пиджак ему куда более кстати, чем свитер Чацкому или модные ветровки - Г.N. и Г.D. Кстати, Г.D. в спектакле Огарева - девушка. Впрочем, из гостей Фамусова, персонажей 3-го акта, уцелели, помимо этих двоих, только супруги Горичи (Наталья Горич обернулась эксцентричной старушкой с высокой прической и райскими птичками в парике по версальской моде середины 18 века - то есть Платон, старый друг Чацкого, не просто женился, а взял в жены бабку, и остается додумать, что ради приданого), остальные, включая Загорецкого с Репетиловым, видимо, застряли в московских пробках. Зато среди домашних Фамусова - пополнение: "крепостные музыканты" - неюные девки в красных сарафанах, поющие под аккомпанемент лютниста и перкуссиониста в одном лице: четверо слуг, это считая Фильку, но исключая Петрушку. Петрушек по сути даже двое, один из них, опять-таки, представлен женской ипостасью: Петрушка расщепился на дородного детину в водолазке и подвернутых джинсах с аккордеоном (модную вставку на рукаве пиджака Фамусом называет "разодранным локтем") и девушку в черном цилиндре, словно дух фамусовского дома, мельтешащую в начале, озвучивающую ремарки, и затем выпрыгивающую время от времени, оснащенную накладным черным "вороновым" крылом. Не обходится и без кукольного театра, посредством которого вместо 3-го акта, раз уж гости все равно не пришли, разыгрываются воспоминания о детских играх Софьи и Чацкого; кстати, Туминас в своем спектакле тоже осмыслил этот мотив - герои у него встают на табуретке, будто дети, читающие стихи - только там все сделано аккуратно и к месту, а тут грубо, в лоб и ни к селу ни к городу. В довершение всего (и без влияния Васильева едва ли обошлось) в детстве волей Огарева герой и героиня играли, ну надо же, в Одиссея и Пенелопу, упоминается и остров Лестригонов, и сирены, и Сцилла с Харибдой - признаться, с чисто филологической точки зрения подобная мифопоэтическая подкладка классической комедии неожиданна, но не совсем нелепа, хотя идея и взята с потолка; театральными средствами, впрочем, она не реализована совершенно, так и остается на уровне заявки, не додумана, не воплощена. Зато не забыт грибоедовский вальс - звучит наряду с другими музыкальными шлягерами разных лет.

Нагромождение эклектичных деталей - Пушкин и Вертинский, Серов и Петров-Водкин, Гомер и куклы - не от ума, а от скуки, но оно делает спектакль только еще более тяжеловесным и занудным, мне это зрелище продолжительностью три с половиной часа далось огромным напряжением физических сил. А когда под конец в комедии Огарев еще и "обнаруживает" чуть ли не "пять пудов любви" (из того, с какой искренностью ведут себя в финале Софья и Лиза, можно заключить, что по крайней мере со стороны обеих девушек их чувства были нешуточными), становится совсем невыносимо. Некоторые моменты прям-таки изумили в самом дурном смысле слова: Фамусов и Петрушка "вносят в календарь на память", рисуя мелом на доске - ну это даже неприлично, трудно поверить, что Огарев не видел спектакля Туминаса в "Современнике", тем более, что у него там свои "Пять вечеров" идут, не говоря уже о том, насколько остроумно там выстроена сцена Гармаша с Павловым и до чего бестолково используется аналогичное решение Огаревым. Почему-то Лиза бегает с зеленым поясом поверх розового платья - словно Наташа из "Трех сестер" (а что, разве есть примета?) - и с песенкой "Я маленькая балерина" на устах. А еще герои время от времени принимаются цитировать Пушкина - то "Руслана и Людмилу", то вовсе "Евгения Онегина", да еще (в зале же школьников полно, пускай "просвещаются") уточняют: мол, это ж Пушкин! Ну да, Пушкин - и что, а при чем тут Пушкин? Так просто, еще один элемент наряду с лютней и "красным конем". Над сценой же нависает конструкция-"люстра" из колоколов и макетов, в частности, кремлевской башни, обозначающая Москву. В финале Чацкий, прежде чем отбыть в карете, застывает, распустив модный ныне на Москве хвостик и раздевшись до пояса, в позе врубелевского демона - для наглядности и доходчивости возникает проекция "оригинала" на стене - и, произнося в микрофон последний пафосный монолог на не спадающем с первого появления градусе истерики, тащит канистру с надписью "желчь", дабы излить ее вместе с досадой на отца и на любовника-глупца, но желчь оказывается неплохим горючим - ну что ж, пожар однажды уже "способствовал ей много к украшению", можем повторить. Спектакль же, увы, и такая "эффектная" развязка с видеопроекцией языков пламени не украшает и не спасает.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments