Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

в вашей пьесе мало действия: "Чайка" А.Чехова, театр п/р О.Табакова в МХТ, реж. Константин Богомолов

Давно уже каждый новый спектакль Богомолова я, вместе со всем прогрессивным человечеством, смотрю на первых же прогонах, и зачастую не по одному разу. Вторая версия "Чайки", выпущенная ровно год назад - единственное и неслучайное исключение. То есть я ее как бы видел - но только с антракта. Опять же - я на богомоловские спектакли, особенно длинные, что с двумя перерывами идут, часто с антракта бегаю, но уже после того, как увидел их от начала до конца. А на "Чайку" я и не собирался в свое время идти снова. Первый вариант, естественно, посмотрел, и в восторг не пришел, поэтому когда возник второй, я подумал - ну ладно, некоторые актеры новые (Хрипунов вместо Ворожцова, Миркурбанов вместо Хабенского), любопытно, конечно, глянуть, но не тратить же на вводы целый вечер! Ну и прискакал на второе действие. Естественно, глаза у меня так на лоб и вылезли, поскольку стало ясно: новая "Чайка" - в прежней сценографической коробке, по той же пьесе, почти с таким же, за отдельными изменениями, актерским составом, но вообще, совершенно другой спектакль:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2779559.html

А это что же значит? А значит, уже год в Москве идет спектакль Константина Богомолова, который я не видел, потому что второе действие - это один лишь четвертый чеховский акт, и получается, что посмотрел я даже не пол-спектакля, а всего четверть. Может ли такое быть? Быть такого не может!

Другое дело, что за прошедший год спектакль тоже не консервировался в том виде, в каком сложился к премьере. Хотя ощущение, что Богомолов поместил персонажей Чехова в провинциальный конструктивистский ДК 1920-х годов, облезший и выцветший за последующие десятилетия, обставленный затхлой мебелью периода брежневского "застоя", возникло у меня на первой версии, но там было непонятно, к чему это - какое-то "дежурное блюдо", традиционное, по инерции выбранное решение. А теперь-то все встало на места. Актеры в первом действии сидят на деревянных лавках, нередко, а уж в первом чеховском акте почти постоянно, спиной к зрителю, как будто тут они - это зрители, а не персонажи. В эпизоде спектакля о Мировой душе режиссерам обычно надо придумать, как усадить персонажей-"зрителей" на сцене, коль скоро Нина должна произносить свой монолог по направлению к залу, но вместе с тем чтоб и остальных почтеннейшая публика могла как-то видеть-слышать - Богомолов выворачивает эту задачу наизнанку, а вывернув, блестяще ее решает. В четвертом акте прием доводится до предела, когда пространство за счет остроумного "оптического эффекта" словно укрупняется, дается в приближении, и подмостками, которыми до антракта служил подиум в глубине портала, становится вся театральная площадка, до того заставленная лавками, а теперь бесхитростно меблированная (кровать, письменный стол, обеденный стол, книжный шкаф), и в эпизоде игры в лото Треплев сидит - спиной к залу - за письменным столом, а остальные - вокруг обеденного, те, что ближе к залу, тоже спиной, перекрывая тех, кто с противоположной стороны стола и развернут к зрителю лицом - таким образом публика, при немалом скоплении артистов (и каких! известных!!) не видит совсем ничьих лиц. Присутствие видеокамеры, проекция на заднике и субтитры с ремарками (только в первом действии!) - тоже носят скорее ритуальный характер, остаются некой будто бы обязательной, но неброской деталью. Даже раздражающего шепота теперь нет - шепчет, и то в прикрепленный микрофончик, лишь Хайрулина после антракта, а остальные благодаря общей внешней подзвучке, говорят хотя и ровно, но достаточно громко и внятно, и как ни странно, эта доходчивость текста добивает окончательно, становится последней каплей в той склянке с эфиром, которая по замыслу Богомолова должна лопнуть назло всем маленьким и большим (последние - те, что ходят в театр за деньги) любителям искусства.

Полное отсутствие ярких реприз, ударных концертных номеров (вроде попойки под "Пусть тебе приснится Пальма де Майорка" из "Чайки-1"), каких бы то ни было приколов - "Город золотой" под занавес первого действия, словно "провожающий" прежнюю, юную Нину Заречную-Светлану Колпакову в дальнее путешествие, из которого она вернется уже поседевшей короткоостриженной Розой Хайрулиной - не в счет и ничьи верующие чувства не заденет. Вместо отвязного капустника - почти полный и практически без изменений драматургический первоисточник. Текст "от Богомолова" - только субтитры-ремарки в первом акте, это буквально несколько строк, в которых опять-таки нет ничего нарочито "вызывающего", они подчеркнуто скупы и стилистически нейтральны ("Дерево", "Темнеет"...). Сокращения также произведены по мелочам, некоторые технические - "мне много лет", говорит Табаков, играющий Дорна (а Броневой у Захарова в той же роли говорил "мне шестьдесят пять лет" вместо "пятьдесят пять"), некоторые эмоционально окрашенные и орнаментальные элементы просто убраны в процессе, ну и Табаков порой кое-что путает случайно - короче, ерунда. Однако "Чайка" - пьеса пьес, и нет лучше пьесы, чтоб сделать спектакль о самой природе, о феноменологии театра. Но сделать его можно по отношению к Чехову безоглядно, доверчиво, с упоением, как Бутусов в своей гениальной сатириконовской постановке -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2061606.html

- или, как Богомолов, отстраненно, рационально, саркастично. "Насильственная стерилизация" текста не то чтоб идет ему на пользу, но позволяет очистить пьесу не только от штампов театральных интерпретаций, но и от той шелухи, которая (прости, Господи) осталась в ней от самого Чехова. А между тем по мере того, как актеры в спокойном, монотонном ритме воспроизводят стерилизованные диалоги (внутренние монологи и подавно звучат в записи, на фонограмме), заложенная режиссером в эту бомбу без часового механизма энергия агрессии нарастает и, не в пример "Идеальному мужу", "Карамазовым", хотя бы и "Гаргантюа", другим сочинениям Богомолова, не расходуется, не излучается, не расплескивается, но превращает к четвертому чеховскому акту сценическое пространство в подобие электрического сгустка, а при появлении Розы Хайрулиной шаровая молния наконец взрывается. Сейчас уже нет такой бурной внешней реакции, как год назад, когда грохот дружно падающих на пол челюстей заглушал всеобщий хохот, но в структуре постановке этот момент все равно остается кульминационным - и единственным, где Богомолов дает открыто понять, зачем ему понадобилась вторая "Чайка" почти сразу после первой.

Может быть, нового понимания режиссерского замысла мне запоздалый полноценный просмотр "Чайки-2" и не подарил, зато позволил внимательнее отнестись к актерам нового состава. Да и старого тоже. Кажется, для Олега Табакова доктор Дорн в "Чайке", именно второй, новой - была обязательна, необходима перед "Юбилеем ювелира", иначе его сегодняшняя художественная победа в последней богомоловской премьере едва ли оказалась бы возможна. Хотя в "Чайке" Табаков больше, чем партнеры (и больше, чем в "Юбилее ювелира") позволяет себе включать краски поярче, позабористее, почти что "кота Матроскина". Но Табаков - на сто процентов творческий человек, и заслуживает отдельного, персонального восхищения, как осторожно, бережно, скромно он пользуется и своими возможностями, и своим статусом. Мало того, если доктор Дорн в пьесе - альтер эго Чехова, то Дорн-Табаков в спектакле - полномочный представитель режиссера на сцене: достаточно увидеть, как бессовестно он, прикусывая сахар, насмехается над больным, полупарализованным Сориным-Сергеем Сосновским в четвертом акте! Дарья Мороз-Маша, Ольга Барнет-Полина Андреевна, Данил Стеклов-Медведенко, Павел Ильин-Шамраев (кстати, на сайте "Табакерки" к издевательски-проникновенной аннотации прилагается состав исполнителей, оставшийся от первой версии - с Константином Хабенским и даже так и не вышедшем ни разу на сцену Андреем Сиротиным) - ансамбль безупречный, если уместно и прилично говорить об ансамбле там, где взаимодействие актеров сведено к физически возможному минимуму и каждый за себя тоже мало в чем может проявиться. Тем не менее Светлане Колпаковой удается отдельными штрихами обозначить свою Нину как девушку пусть не особенно толковую и не слишком одаренную, но невероятно искреннюю, волшебно наивную. Не говоря уже про Игоря Хрипунова, который в образе Треплева четче и полнее всех прочих участников спектакля соответствует заданному режиссеру тону, ритму, эмоциональному (практически безэмоциональному) градусу действа. Исключение, пожалуй, составляет Игорь Миркурбанов в роли Тригорина - вот он, единственный, "играет": гримасами, интонациями, позами... - и это уморительно. Допускаю, что Миркурбанов на сей раз оказался несколько утомленным после трех дней подряд (с прогоном) премьерных показов "Вальпургиевой ночи" в "Ленкоме", где у него главная роль и весь спектакль на нем держится, но его Тригорин у меня ассоциировался уж конечно не с вчерашним Веничкой, а скорее с Самозванцем из богомоловского "Бориса Годунова" там же, в "Ленкоме", и может быть, такая параллель между Самозванцем и Тригориным не вполне случайна, во всяком случае, она любопытна. Ну и Марина Зудина, чья Аркадина, как правильная, хорошая актриса, "читает" - "с выражением" - обожаемый мной монолог из третьего чеховского акта "мой чудный, мой гениальный", и звучит "Лунная соната" (при том что, надо еще понимать, Марина Вячеславовна далеко не в каждой своей роли заставляет считать себя выдающейся актрисой) - это безумно, феерически смешно, я могу представить, как Богомолов где-нибудь за кулисами стоит и ржет, но самое смешное, по-настоящему смешное, что дура-публика воспринимает этот дикий трэш на голубом глазу, и даже студентки-театроведки (оказались в антракте от меня поблизости) рассуждали, воспринимать ли все-таки увиденное как "психологический театр" или же как пародию на оный.

То есть "Чайка-2", по факту - самый провокационный, самый радикальный опус Богомолова,
в гораздо большей степени, чем все остальные сочинения Богомолова вместе взятые (считая и ленкомовского "Бориса Годунова") злостное глумление над великыми традициями национальнаго русскаго театра, но здесь Богомолов добивается в провокации высшего пилотажа, когда невооруженным глазом ее просто не видно. Но вот что еще удивительно, непостижимо: игра в "традиционный театр" у Богомолова во второй "Чайке" доведена до такой степени совершенства, пародия настолько глубоко и адекватно отражает все характернейшие черты объекта пародирования, что приближается к идеалу этого объекта куда ближе, чем любые "честные", но менее умелые и талантливые потуги на серьезное освоение какой-нибудь пресловутой "системы Станиславского" - вплоть до медленно-медленно сдвигающегося под все ту же "Лунную сонату" и прикрывающего танцующих Миркурбанова и Зудину занавеса. И парадоксально в такой рафинированной, без подсказок-подмигиваний, пародии возникают нередко точки абсолютно истинного проживания, которое "сыграть", наверное, невозможно: дуэтные эпизоды Табакова и Мороз в первом чеховском акте, Мороз и Миркурбанова в третьем, Сосновского и Зудиной там же - тогда пародийное глумление перерастает и изживает само себя, обнажая через оставшийся в неприкосновенности оригинальный текст "жизнь человеческого духа" в беспримесном, лабораторными методами очищенном виде.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments