Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

"Борис Годунов" А.Пушкина в театре "Et cetera", реж. Петер Штайн

Очень забавно читать критику на спектакль - бедные рецензенты вымучивают из себя скупые похвалы отдельным актерам, ритуально заклинают Штайна "великим" и "знаменитым", ну и вообще стараются по возможности никого не обидеть. Но от факта никуда не деться, и не в лоб, не в глаз, а как бы мимоходом, звучат реальные оценки: "странно", "неудача", и самая верная из них - "катастрофа". Впрочем, в отличие от Н.И.Ельциной, которая в свое время не пошла на "Три сестры" Штайна, потому что, по ее меткому выражению, "мы с Борис Николаичем уже смотрели эту пьесу в Свердловске", я не имел никакой возможности увидеть те спектакли режиссера, за которые его десятилетия спустя продолжают (как и Питера Брука - тоже вот еще одна для меня загадка) провозглашать гением. Гений даже в маразме остается гением, а Штайн вроде бы не в маразме, и "Бориса Годунова" для театра Калягина делал определенно не гений, сколько бы работники кооператива ритуальных услуг не утверждали иное. Зато хотя театральная практика и предполагает, что на оперные спектакле ходят одни критики, а на драматические другие, поэтому те, кто пишут про "Бориса Годунова" в "Эт сетере", не видали "Аиду" в Стасике, и, соответственно, наоборот, а я смотрел и слушал то и другое:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2804903.html

Оттого "оперный" формат драмы в "Борисе Годунове" показался мне не любопытным, пусть и спорным режиссерским ходом, а следствием банальной инертности мышления престарелого и окончательно утерявшего связь с реальностью (и социальной, и театральной) постановщика, если не - хотя я тоже никого не хотел бы обижать, зачем мне это надо - еще более тривиальной халтурой. Причем "оперный" в самом затхло-музейном варианте - такой оперы не то что в просвещенной Германии, но и в немытой России не найдешь, только если какие-то консервы Баратова-Федоровского еще идут на сувениры для азиатских туристов. Статика мизансцен, отсутствие переходов между эпизодами, а во многих случаях и нарочитое их пространственное разбиение (с использованием имеющихся под рукой режиссера в зале "Эт сетера" двух боковых ниш), клобуки, кафтаны и накладные бороды - это мало-мальски мыслящего человека сразу вгоняет в ступор, но целевая аудитория проекта прекрасно проводит время, коротая три часа при пересадке с Курского на Казанский, и в этом смысле "Борис Годунов" Штайна - опус успешный и адекватный. Чего стоит один только Борис Плотников, наряженный Пименом, в келье, стилизованной под древнерусскую книжку-раскладушку, засыпающий над рукописью и почти роняющий из рук вещее перо, но говорящий с интонациями, которая одним напоминает "Радионяню", другим архивные записи Качалова (именно в записи, пострадавшей от времени и не подлежащей реставрации), а по мне так он смахивает скорее на Деда Мороза, вместо елки попавшего на тризну. С наклеенной искусственной растительностью на лицах Владимир Симонов (Годунов), Владимир Скворцов (Шуйский) наводят такую тоску, уже Сергей Давыдов, уже хотя бы потому, что бритый (накладные только бородавки), кажется живым и настоящим, работающим на подлинном нерве.

Прелестная деталь - когда Борис переживает удар и падает, вместе с ним падает царский трон, а упав, обнажает "веревочный механизм ручного привода", благодаря которому осуществляется сие символичное режиссерское решение. Ей-богу, не будь это все столь смехотворно, то трон на веревочке сошел бы за сюжетообразующую метафору, а заодно и продемонстрировал бы живучесть "традиций русского национального психологического театра", какими они видятся из Европы: в дороге и веревочка пригодится! Но вряд ли стоит глубоко копать. Скажем, развернутый задом к зрителю муляж павшей лошади в натуральную (если не гипертрофированную!) величину - это просто падаль, а вовсе не аллегория. И в том, что Воротынского и Мнишека, к примеру, играет один и тот же актер, не надо искать символизма - просто чтоб исполнитель не простаивал. Придираться к тому, что шляхта 16-го века кружится в вальсе, а русские, надсаживаюсь, таскают прямо на голых руках гигантский колокол - значит, не уважать не столько Штайна, сколько себя. Отдельная песня - саундтрек, сочиненный неким итальянским композитором по мотивам оперной партитуры Мусоргского - без явного цитирования, но с непременными "аллюзиями": большего убожества нарочно не придумаешь.

Поразительно - не слишком удавшийся (на мой взгляд) Константину Богомолову "Борис Годунов" в Ленкоме по сравнению с опусом Штайна кажется образцом не только осмысленности и концептуальности, но и яркой (при нарочитом "антидраматизме" многих моментов) театральности, а актерские работы (и не только блестящая Мария Миронова в роли Мнишек, не только яркие Миркурбанов и Вержбицкий, но и не до конца понимающий свою роль, свою функцию и предложенный ему способ существования на сцене Александр Збруев) задним числом восхищают:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2918753.html

Происходящее же на калягинских подмостках в целом напоминает музей из "Города Зеро", по которому Евстигнеев водит Филатова, только в старом фильме Шахназарова это сознательное пародийное решение, а Штайн, увы, в том нет сомнений, до тупости серьезен и на своей серьезности сосредоточен, настолько, что иногда трудно удержаться от смеха. Пока в первом акте голенький ребенок в набедренной повязке и шапке Мономаха, измазанный белилами и политый клюквенным соком, ходит туда-сюда по сцене, еще ничего, терпимо, но когда "кровавый мальчик" во втором акте начинает летать на тросе позади трона в ореоле из электролампочек - тут уж хоть святых выноси (святые, кстати, на месте - иконки развешаны, хоругви расставлены). Или юродивый без ног на тележке - кстати, у Тителя в Екатеринбургской опере безногим оказывался Варлаам, на последних нотах своей коронной песенки в корчме он разрывал себе рясу на груди, обнаруживая под ней вэдевешную тельняшку, и становилось понятно, где потерял конечности странствующий под видом монаха наемный убийца - догадываться не надо, он сам говорит, то есть поет: во городе то было во Казани; кто отрезал ноги и без того убогому московскому умалишенному в спектакле Штайна - остается загадкой. Между прочим, отнимающие копейку мальчишки, у Штайна настоящие, но Федор Годунов - дородный взрослый артист, что выглядит как ни с чем не сообразная лажа. Но окончательно добили меня, признаюсь, не персонажи, не артисты, не музыка и не мизансценирование, а один элемент сценографического оформления: фоном для объяснения Самозванца и Марины "у фонтана" (который представляет собой пустую лоханку "под мрамор", но это уж ладно, пускай) служат "фотообои", воспроизводящие... "Кувшинки" Клода Моне. Вот все я могу как-то уместить в сознание - но это уже совсем немонэ.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments