Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

"Двенадцатый час" А.Арбузова в институте им.Б.Щукина, реж. Михаил Малиновский

Случайно так совпало, что в течение недели я соприкоснулся со всеми гранями деятельности Нины Дворжецкой: сначала оценил ее актерскую работу в сериале "Оттепель" (при том что когда включал первые серии, вообще не знал, что она там снималась), потом режиссерскую - в спектакле РАМТа "Мой внук Вениамин" (который идет три года, а я дошел только что), и наконец в учебном театре Щукинского училища-института посмотрел дипломный спектакль ее курса, поставленный, правда, не ею самой, а доцентом Малиновским. Хотя Алексей Арбузов и остается самым востребованным автором среди русскоязычных драматических писателей советского периода, "Двенадцатый час", когда-то весьма популярный, в том числе и далеко за пределами СССР, сегодня практически забыт. К тому есть и определенные объективные предпосылки - созданная в 1960-м году пьеса посвящена периоду НЭПа, вернее, самому его закату: действие происходит в 1928-м году, накануне "великого перелома", и этот канун задним числом подвергается драматургом переоценке.

13 июня 1928 года На даче в Павловске под Ленинградом празднуют день рождения нэпмановской дочки и бездарной поэтессы-"подахматовки" Анны. Праздник выходит невеселый, поскольку конфетную фабрику ее отца Николая Альбертовича Дора вот-вот должны ликвидировать. А еще к Ивану Улыбышеву, мужу-вузовцу Анны, будущему инженеру, на три года ее моложе, приезжает приятель, молодой, только что окончивший курс инженер Ромка Безенчук, зовет его на стройку. Иван без памяти любит жену, с которой живет всего полгода, но она давно изменяет ему с разными "богемными" персонажами, о чем знают все, кроме мужа. Между тем в Ивана тайно влюблена юная 18-летняя горничная Катенька, в которую, со своей стороны, влюблен Ромка. Последний выступает в пьесе в каком-то смысле "резонером", провозглашая, помимо прочих пассажей из Маяковского, "день твой последний приходит, буржуй", и пророчествуя о новом пути сквозь двадцатый век, о наступающих прекрасных 30-х, 40-х, 50-х. Тем временем заведение фабриканта Дора окончательно ликвидируют, а попытка самоубийства Анны оборачивается пошлым розыгрышем в декадентском духе.

Пафос молодых героев "Двенадцатого часа", идейных строителей коммунизма послереволюционного "призыва", не участвовавших в гражданской войне, но преисполненных оптимизма и веры в скорейшую победу труда над капиталом, явственно отсылает к первой успешной пьесе Арбузова "Шестеро любимых". Вот только "Шестеро любимых" появились на четверть века раньше, их оптимистический посыл был или, по крайней мере, мог казаться ненаигранным. "Двенадцатый час" - это взгляд на тех же людей и их мечты с большой исторической дистанции. Щукинский дипломный спектакль заложенную в пьесе Арбузова двойственность по отношению к самому интересному и противоречивому времени в истории 20-го века, когда и сам автор формировался как творческая личность, раскрыта далеко не в полной мере. Вопрос, с чего бы вдруг успешный драматург в совсем другую эпоху, на волне внимания к совершенно иного плана проблемам и героям, спустя десятилетия возвращается к 1920-м годам, перед создателями постановки как будто не стоял. Во всяком случае, по первому акту этого совсем не ощущается, он выстроен как в чистом виде "сатира нравов", запоздало даже по меркам начала 1960-х "бичующая" давно канувших в лету (вместе со строителями коммунизма первой волны, если уж на то пошло) нэпманов и их прихлебателей, с характерным "вахтанговским" гротеском в решении отдельных, прежде всего "отрицательных" персонажей: нэповской буржуазии, работающих на нее "буржуазной интеллигенции", паразитирующей новой "богеме" и прочему "нетрудовому элементу". Гротеска здесь малость через край, но не это меня поначалу смутило (в конце концов, актеры-студенты показывают свои возможности по максимуму), а прежде всего отсутствие понимания, что противостоящих этим "обломкам" энтузиастов социалистического строительства "великий перелом" вскоре переломает с еще большей жестокостью, чем томных поэтесс, литераторов-алкоголиков, актрис-блядей, кондитеров-частников, рассуждающих о народе и России интеллигентов и т.п. Кстати говоря, несколько лет назад Екатерина Гранитова в своей блестящей постановке "Шестеро любимых" как раз очень тонко, не разрушая структуру пьесы, но стилизуя спектакль под представления передвижного театра конца 1920-начала 1930-х годов (которому Арбузов в молодости отдал должное сам, так что прием не чисто формальный, но осмысленный, исторически и эстетически обоснованный), привнесла в него трагическое предощущение по поводу "сияющих" перспектив социалистического строительства, изначально оригиналу не присущее; тогда как в щукинском "Двенадцатом часе", где соответствующий подтекст волей или неволей заложен самим автором, он проявляется не сразу и не становится для спектакля определяющим.

Зато во втором акте на первый план выходит момент театральной игры, а также ирреальности, сказочности происходящего в сугубо бытовой, казалось бы, обстановке. Такая сказочность заложена уже в названии: "двенадцатый час" - момент, когда еще совсем чуть-чуть, и карета превратится в тыкву, а кучер в крысу. Подчеркивается она и "гофмановским" лейтмотивом - неожиданно и как будто некстати такие разные персонажи, как циничный и вечно пьяный 42-летний поэт дореволюционного розлива Кирилл Алексеевич Каретников и 24-летний инженер-строитель Ромка Безенчук в разных контекстах упоминают имя немецкого романтика-сказочника. В самом начале пьесы Каретников замечает: "Странноватый день рождения. В доме ни души, только муж-студент сидит на антресолях и что-то вычисляет. По комнатам бродят два кота. Зловещая тишина. Гофман". А Ромка Безенчук, пламенный почитатель Маяковского, едва появившись в доме, чтоб навестить Катеньку и зазвать с собой на царицынскую стройку Ивана, декламирует из его ранней, дореволюционной (между прочим!) поэмы: "Какому небесному Гофману выдумалась ты, проклятая!" Такое неожиданное, слишком навязчивое упоминание Гофмана придает историко-бытовой драме оттенок фантасмагории, сказочности, а водевильность любовных перипетий ее усиливает, лишний раз подчеркивает. Во втором акте спектакля это проявляется, и даже более внятно, чем в пьесе, за счет того, что гости Анны, взявшись за руки, шутки ради ходят "длинной вереницей" (ремарка про "вереницу", кстати, авторская) под марш Ильи Саца из "Синей птицы" - и здесь стоит вспомнить, куда именно отправлялись за Синей Птицей в пьесе Метерлинка и спектакле Художественного театра герои символистской сказки. В пьесе, впрочем, направление прописано еще более внятно: "Звучит знакомый в те годы мотив, первой его подхватывает Иветта Михайловна: Дорога в жизни одна, ведет нас к смерти она..."

Можно предположить, что драматург, для которого на позднем этапе творчества важнейшей стала тема переосмысления прошедшей жизни ("Счастливые дни несчастливого человека", "Победительница", "Виноватые", а по большому счету, и "Сказки старого Арбата", и "Старомодная комедия" - о том же), в "Двенадцатом часе" увлечен не столько обличением нэпманов, сколько памятью о днях своей молодости, противоречивых, но по-своему прекрасных, и уж точно неповторимых, оттого пьеса эта - скорее не сатирическая, а по меньшей мере отчасти ностальгическая, и даже уродливые, смехотворные явления прошлого вызывают не отторжение, а сочувствие - ну примерно как это сделал Михаил Левитин в "Зойкиной квартире" по Булгакову (хотя Булгаков как раз писал сатиру). "Двенадцатый час" с его опереточными страстями на краю смертной бездны мог бы поставить, к примеру, Роман Виктюк (когда-то сделавший очень заметный спектакль по более поздней пьесе Арбузова "Вечерний свет" с Марковым, Талызиной, Бортниковым... - осталась телеверсия). Но режиссер-педагог, работая с актерами-студентами, вероятно, сознательно избегает нагнетания трагизма, полностью переводя историческую драму в условно-игровую плоскость. Так, начисто убирая из второго акта сюжетную линию, связанную с появлением Катиного брата, 13-летнего подростка Сереженьки, приехавшего с известием о смерти их отца (убитого врагами социализма, само собой) - линия действительно слишком искусственная, а образ Сереженьки совсем "сусальный", фальшивый - и добавляя театральности и условной "фантастики", ирреальности "прощальному балу", режиссеру все-таки удается взять из пьесы и отчасти развить то, что сегодня лично мне в ней кажется самым удачным и ценным. Одновременно, как ни удивительно, наиболее живыми в спектакле оказываются все же молодые энтузиасты - настоящие "арбузовские" персонажи, лиричные, поэтичные, но сыгранные с оттенком иронии, прежде всего - Катенька и Ромка. Что касается Ивана - энергичный, обаятельный мальчик в этой роли излишне серьезен (фамилий студентов я не знаю, конечно), кроме того - типажа скорее "щепкинского", чем "щукинского", и манерой близок даже не к Малому, а к доронинскому МХАТУ, ну и одеяло на себя тянет постоянно, стремится в ансамбле доминировать, так что в троице "положительных" героев проигрывает остальным. "Отрицательные" же персонажи чересчур карикатурны и однокрасочны, хотя, учитывая их общую с молодыми энтузиастами (включая обожаемого последними Маяковского) судьбу - а пьеса, несмотря на весь ее натужный оптимизм, пронизана декадентским, апокалиптическим предчувствием (да и почему, собственно, "предчувствием" - в отличие от Булгакова, Афиногенова, Файко, от самого себя времен создания "Шестеро любимых", Арбузов в 1960-м прекрасно и не понаслышке знает, что с ними со всеми случится дальше, какой дорогой они пройдут по двадцатому веку сквозь 30-е, 40-е и далее...) - эти действующие лица заслуживают не менее вдумчивого к себе отношения.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments