Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

через Париж (7): фонд Ле Корбюзье, музей Моне-Мармоттан, дом Бальзака, дворец Токио, Евгений Кисин


Если реальный сегодняшний Париж в какой-то степени соответствует идеалистическим о нем представлениям, то это, конечно, не Монмартр и тем более не Монпарнас, не Сен-Жермен-де-Пре, не "Мулен-Руж" и не Лувр, а Отей и Пасси. Хотя эти районы и больше, чем другие засраны собаками (парижские собаки срут как лошади), но и по архитектуре, и по обстановке, по укладу и ритму жизни эти как бы "тихие" места - самые "парижские" во всем Париже, и не доехал бы я до них - считай что и в Париже не бывал. Но я не просто так ходил по улицам (ходил тоже - там есть отдельные постройки, которые можно посмотреть и просто со стороны), а начал с Виллы Ла Рош.

Ле Корбюзье построил Виллу Ла Рош для друга-банкира, а соседнюю - для своего брата, теперь этот комплекс составляет фонд ему имени, и вилла Ла Рош открыта для обозрения. Обстановки в ней - минимум, чтоб, значит, ничто не мешало оценивать плоды фантазии архитектурного гения. Нет, в плане продвижения архитектурной мысли, наверное, это все супер, но жить в таком "памятнике", по-моему, не слишком должно быть комфортно. Для начала - в доме слишком узкие двери (и вовсе не потому, что кто-то слишком много ест, хотя в Париже я ел почти каждый день, а когда не ел - то из-за нехватки времени на закупки). Далее - прямые углы в сочетании с эллипсами хороши на абстрактных полотнах, а находится постоянно в этом пространстве - на мой взгляд, утомительно. Да и сами комнатки - крохотные, хоть их и много, в доме три этажа, фактически два стояка, выход на крышу-террасу. В одну из верхних комнат вместо лестницы ведет пандус - я еле-еле вскарабкался, а уж обратно чуть ли не на пузе скатывался. Стены, естественно, белые - то есть мало того, что геометрия, так еще и черно-белая, доведенная до абсурда (ну или до эстетического совершенства, как угодно) казенщина, искусственные, неорганичные, нечеловеческие формы, при том что фасад обнесен вполне "человечным" деревянным строительным забором и ленточные окна можно наблюдать нынче лишь изнутри. Из украшений, кроме некоторой мебели на верхних этажа - черно-белые фото Корбюзье, пейзажные, в основном пляжные. Хорошо бы посмотреть и сравнить дом Мельникова - туда трудно попасть, дорогой друг Феликс ходил недавно и в восторге.

При том что я вскоре после встречи с "гением Корбюзье" имел счастье и удовольствие наблюдать (правда, к сожалению, лишь снаружи) совершенно иного характера образец приложения конструктивистских решений к созданию пристойного человеческого жилья - на улице Малле-Стивенс. Но сначала отправился на улицу Ла Фонтен и прошел ее всю ради построек Эктора Гимара. Допустим, его доходные дома в стиле ар деко мало чем выделяются среди прочих похожих - там от этого ар деко в глазах рябит. Но вот Кастель Беранже - это нечто особенное и уникальное, причем я и во дворик заглянул (внутрь-то нельзя посторонним), и разглядел все позеленевшие за сто лет чугунные решетки - вот это и памятник, и человеческое жилье, а не экспериментальная модель. Что касается Малле-Стивенса, в честь которого названа улица, им спроектированная, и где он сам жил и держал мастерскую - это мини-квартал модерновых домиков, с разнокалиберными, но в основном большими квадратными окнами, гладкими стенами и, как водится, за высокими зелеными заборами, но, в отличие от Ле Корбюзье, здесь абстрактный расчет не отменяет установки на уют и комфорт, у меня дух захватило от присутствия в этом месте, и редкий случай, когда я пожалел, что не имею фотоаппарата.

Вот на виллу в музей Моне-Мармоттан ближе к Булони я уже шел целенаправленно и не ради постройки, а ради святого искусства внутри нее. Хотя интерьеры бывшего охотничьего домика украшены не ахти по парижским стандартам: пастель Шагала, ранний цветочные натюрморт Гогена, Кайботт и Моризо, но то в комнатах. А в выставочном пространстве - крупная экспозиция, посвященная зарождению импрессионизма как течения и возникновению самого понятия: в витрине - подшивка газеты, где в рецензии впервые вводит понятие "импрессионизм" журналист, которого сейчас если и помнят, то исключительно за его "ругательство". Непосредственные предшественники, предтечи импрессионизма - Буден, Курбе (очень трогательная картина с двумя детьми сиротского вида на пляже) и, конечно, Тернер. Но выставка не только исторически, она и художественно насыщенная - в Париж на нее приехали импрессионисты (своих поди мало!) аж из Америки. Помимо Стивенса и, разумеется, Моне - превосходный Ренуар из частных собраний. Моне этажом ниже коробит своими поставленными на конвейер кувшинками (это я еще на тот момент до Оранжери не дошел). Что действительно неожиданно - Моне-карикатурист, серия его графических шаржей 1857-58 гг. на деятелей того периода - у Эжена Скриба, к примеру, веки как у семафора, а про нос молчу. На втором этаже несколько залов занимает Берта Моризо (про которую недавно был телефильм, где Мане играл Малик Зиди: http://users.livejournal.com/_arlekin_/2777750.html). Одна из эмблем музея Моне-Мармоттан - небольшой, но очень выразительный портрет Моризо кисти Мане (она была замужем за его братом Эженом), ее собственная живопись и графика - симпатичная, ненавязчивая, но рядом с Мане, Сислеем и Ренуаром, конечно, проигрывает. Вообще в Моне-Мармоттане много чего есть - от третьесортной салонной живописи 19-го века до собрания редких средневековых книжных миниатюр.

С утра насмотревшись на конструктивизм и ар-деко, я после импрессионистов отправился совсем в другой дом - к Бальзаку. Хотя путь пролегал мимо еще одного важного для меня адреса, и даже не пришлось петлять, чтоб пройти через рю Колоннель де Бонне. Здесь в 1910-е до войны и с начала 1920-х после бегства из России жили Гиппиус с Мережковским, проводили свои "Зеленые лампы", о которых у Гиппиус есть одно мной очень любимое едко-скептическое стихотворение. А домик Бальзака будто "утоплен" в колодце между улицами - небольшой, во дворик туда надо спускаться по лесенке. Вход свободный, потому что в экспозиции нет ничего особенного. Хотя есть портреты самого Бальзака и Эвы (с которой "Бальзак венчался в Бердичеве"), его бюст работы Родена (потом я видел на площади Пикассо этот памятник в том варианте, в каком он установлен), факсимиле автографов, принадлежавший писателю чайник, а еще, и это любопытно, черно-белые таблички с портретами персонажей "Человеческой комедии" и генеалогия подробно прослеженных связей между ними.

Еще одно вип-кладбище - Пасси, мощными стенами, почти бастионами, украшенными тяжелыми монументальными барельефами выходящая на площадь Трокадеро. Я и вход не сразу нашел (надо было ориентироваться на цветочную лавку), в сравнении с другими мемориальными кладбищами Пасси - крохотное, но разобраться в его устройстве крайне трудно (в этом смысле самое "гостеприимное" - монпарнасское). В Пасси лежат совсем уж випы-перевипы, а не богема какая-нибудь, и поскольку випами при жизни считались аристократы, известных имен немного - зато на уровне Дебюсси, Форе, Барро и Рено, а также Фернандель, и его могила - единственная, которая попалась мне на глаза (специально никого не искал). Против ожиданий - ничего особенно остроумно, обыкновенный черный гранит, а ведь неподражаемый был комик, как все радовались его шуткам. Да, еще глаз зацепился за склеп Бао Дая, последнего вьетнамского императора - но что мне до вьетнамского императора?

По прошлому разу у меня было ощущение, что Трокадеро - место нарядное, но то ли потом, что один из корпусов дворца Шайо на ремонте и окружен забором, сейчас мне так не показалось, аж дворец с его квадратными колоннами вызывает и вовсе неприятные ассоциации. Но я там и не задерживался, архитектурный музей меня не привлекал, морской и подавно - я спустился вдоль каскадов до набережной и поспешил во дворец Токио, к музею современного искусства. Со стороны реки дворец выглядит примерно как Шайо, только менее подавляющим, с авеню Вильсона, откуда вход в музей - попроще. А внутри музея много всего - мне потом пришлось возвращаться туда еще раз. В один заход я посмотрел нижние залы с монументальными поздними, бело-серо-голубыми, версиями "Танца" Матисса 1930-х годов, постоянную экспозицию и выставку Сони Делоне. Собрание контемпорари арта здесь не поражает воображения, за этим надо идти в соседний корпус на временные выставки (я пошел уже в следующий раз), а тут - отдельные вещи, интересные и не очень. Бросается в глаза и запоминается Ив Кляйн, скульптурный портрет Мартиаля Рейсса (1967) - обнаженный ярко-синий мужчина выше колен, а при нем рельеф из платков и полотенец самого Рейсса. "Собор Парижской богоматери" уже знакомой мне по непомерной ретроспективе в Большом дворце Ники Сент-Фалль. Скульптурные группы и рельефы Раймона Масоне - пластически занятные, не в пример многим прочим. Зоран Музич, меблированная инсталляция Татьяны Труве, свежие, 2013 года, творения Эрика Пойтевича - муляжи птиц, связанных за лапы и висящих вниз головами. Но самое броское, помимо синего Кляйна-Рейсса, произведение - инсталляция Жиля Барбье, представляющая из себя уставленный немыслимо роскошными яствами (пластиковыми) круглый стол - от колбас и салатов до сыров и шоколадного фонтана. Набор полутораметровых свечек от Филиппа Паррено заставил вспомнить пошловато-претенциозную метафору старости от А.Я.Розенбаума ("стоимость свечей превышает стоимость тортов", с орфоэпически некорректным ударением на "-Ов"). Самые нижние закоулки отведены под тотальные инсталляции. Дуглас Гордон собрал десятки телевизоров и каждый экран, можно догадаться, показывает свое, от новостей до старых черно-белых фильмов, где-то бреют пальцы на руках (зачем-то), где-то забавляются с живыми змеями, где-то ведут репортаж - о чем бишь нечто? обо всем, ну да это еще зло не столь большой руки. Рядом две инсталляции Кристиана Болтански, чье имя мне и дальше будет встречаться. Одна - битком набитые детским секондхендом полки, фотографии разномастных малышей и наушники, предлагающие, видимо, послушать их голоса (от чего я уклонился). Вторая, 1994 года - окошечко, за которым фигурки отбрасывают тени в мерцающем свете, курам на смех. Ретроспективная, широко рекламируемая плакатами по всему Парижу выставка Сони Делоне настолько огромна, что при всем уважении к персоне - пожалуй, размерами неадекватна масштабу личности художницы. Очень хороши ее ранние работы - фовистские, экспрессионистские портреты и финские пейзажи (выделяется портрет Чуйко) - Сарра Элиевна Штерн была хорошей, подающей надежды еврейской девушкой, пока не прославилась в Париже своей художественной деятельностью под фамилией мужа). Далее - цветные абстракции в духе Робера Делоне. Много прикладных разработок, орнаментов тканей, эскизов костюмов и текстиля, самой готовой продукции, вплоть до купальников и зонтиков. С другой стороны - монументальные панно на тему авиации, созданные для всемирной выставки 1937 года. Но в немыслимых количествах произведения Сони Делоне вместо того, чтоб раскрывать грани ее деятельности, создают впечатление некоторого однообразия и чуть ли не ограниченности.

Ранний модернизм в постоянной экспозиции дворца Токио представлен весьма достойно. Три прекрасных портретных полотна Сутина ("Женщина в голубом" просто изумительна), шикарные дамы Кеса ван Донгена, всего один, но отличный Модильяни, Шагал "халтурного" периода конца 1920-х - голая баба раскинулась не то на осле, не то на лошади или корове, а земля с деревьями нависает сверху. Рядом - Жюль Паскен, напротив же - Франсис Грубер с весьма специфичными и эффектными женскими ню "Обнаженная в красном жилете" и "Болезнь любви" (есть еще один его пейзаж, но невзрачный). Необычайно хорош Дерен, которого я в этой поездке открыл для себя заново - здесь есть и его живописные работы (великолепный "Цыган"), и богатый набор скульптурных "голов", презанятных, особенно когда их сразу много и можно сравнивать выражения физиономий. Раздел Робера Делоне и по количеству крупных работ, и качественно превосходит его выставку в центре Помпиду - тут городские пейзажи с Эйфелевой башней и колесом обозрения так хороши, что Купка и Леже рядом с ними имеют бледный вид. Два интересных полотна Марселя Громера - "Война" и "Туалет". Мой любимый Арп - и объемные композиции, и барельефы. Выделены дадаисты и сюрреалисты, хотя портрет Андре Бретона работы Виктора Браунера ничем не сюрреалистичен, даже неожиданно традиционный. Фото Ман Рэя, инсталляции Дюшана из картона и стекла с использованием репродукций той самой картины "Соната" 1911 года, что так привлекла меня в Помпиду на дюшановской выставке. Сразу несколько вещей Пикабиа, "Цветы" Эрнста - не сказать, что репрезентативно для течений, но и не убого. Вот Рауля Дюфи я в таком количестве нигде не видел, помимо панорамного зала к все той же выставке 1937 года, куда я зашел только через несколько дней - целый зал превосходных картин, где его соседи - Боннар с Вюйяром, и оттого своеобразие живописного почерка Дюфи особенно явственно ощущается. Целая галерея портретов-скетчей Руо. Ну, в общем, не роскошно, но достойно. А на выставку Давида Альтмейда пришлось приходить потом отдельно, потому что музей закрывался.

Концерт Кисина начинался в восемь, а из музея всех погнали до шести, и поскольку театр Елисейских полей от дворца Токио совсем близко, я уже в начале седьмого был там. Тем не менее передо мной стояли, вернее, сидели на лестницах вестибюля, штук двадцать юношей и девушек, по всей вероятности, консерваторских, потому что у многих в руках были ноты. Постепенно подходили еще и еще - после семи обещали продавать льготные билеты по 5 евро. Подгребли и три русскоязычные девицы, пока местные сидели на лестницах, встали ближе к кассе. Активный французский юноша несколько раз безуспешно и даже достаточно эмоционально пытался увещевать их в духе "вас тут не стояло" и "в очередь, сукины дети, в очередь", но русские бабы уже затоварились, пришли на встречу с искусством, вооруженные пакетами из бутиков, и какой-то там консерваторский мальчик их не поколебал. Но вроде дешевых билетов всем хватило. Ужас оказался, однако, даже не в том, что с пятиевровых место в принципе не видно рояля, а в том, что моими соседями оказались уже успевшие после обилечивания сходить в ресторан те же три девицы. Когда они стали рассуждать о том, а кто такой Кисин, а русский ли он, а где живет, а сколько ему лет - я представил себе, исходя из опыта, очень живо, что будет дальше во время концерта, и решил пересаживаться любой ценой. Легко сказать - пересаживаться, а мест-то нет. Когда в последний момент меня подняли с насеста, я ловко спикировал на лестницу, высмотрел оттуда единственное видное мне свободное сиденье в партере и, не стрельнув ничего у уходящих (уходящих попросту не оказалось, ни одна сука не отвалила!), метнулся на то место, несколько удивив новых соседей, но раз уж святое искусство для меня на первом месте - ничего не попишешь. Наверху, правда, я сидел удачно, чуть слева, видел и клавиатуру, и руки (пускай издалека, зрение, кажется - единственное, в чем мой изношенный организм пока еще меня не бойкотирует), да и слышно оттуда приличнее, а внизу - "яма" (старые театры в Париже, я потом еще сходил в Шатле - ужасно устроены в плане организации зрительского пространства), а кроме того, там студенты сидели друг у друга на головах, зато как мыши, а богатые старики внизу, ну не в таких масштабах, как московские бабки, но тоже и программками шелестели, рядом со мной старуха пыталась со своим дедом перешептываться, зато когда мужик перед ними начал Кисина снимать на видео (тоже вот еще один маленький любитель искусства, дед не постеснялся сделать ему замечание.

Не помню, сколько лет назад Кисин последний раз выступал в Москве - покойный Ян слушал его только за границей и все с восторгом рассказывал, а я до сих пор на его концертах не бывал, как-то не удавалось. Впечатления очень противоречивые. Шопена и Листа во втором отделении он играл несколько манерно, но для них такой подход органичен, и называя вещи своими именами, это было великолепно, хотя все равно я остаюсь при мнении, что подобный взгляд на романтические шлягеры остался в прошлом веке. О Бетховене и тем более о Прокофьеве я бы и того не сказал. Начинал Кисин (на Западе он Киссин, и это, конечно, точнее) с 21-й сонаты Бетховена, и делал там таакие ферматы, такиие паузы, ритенуто, деминуэндо - ну будто синтаксический разбор фразы осуществлял, даже не по-афанасьевски, а на каком-то уже следующем этапе погружения в математику музыки и отстранения от ее внешней простоты - по мне это неубедительно и занудно. А уж 4-я соната Прокофьева, без которой я, пожалуй, и не пошел бы слушать концерт за 5 евро, на Прокофьева оказалась совсем не похожа, все те же ужимки, размазанные по стеклу слюни сплошные - нестерпимо. У Кисина даже стаккато - не точки, а кляксы. После двух бисов романтических третьим Киссин сыграл фортепианную версию марша из "Трех апельсинов" - и опять в том же духе, попытка расставлять акценты у него оборачивается еще большей манерностью, чем подчеркнутая "утонченность", и все одинаково - что Прокофьев, что Бетховен - одним Листом. Но "Марш Ракоци" Листа в исполнении Киссина - да, это блистательный концертный номер. Публика, само собой, неистовствовала от восторга.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments