Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Александр Твардовский: диалектика мифа

Даже столетие Твардовского в 2010-м отмечалось без особого размаха, а в повседневном культурном обиходе он сегодня занимает место более чем скромное, в отличие от поднимаемых сегодня на щит солоухиных, боковых и других мелких фашистиков. Между тем Твардовский фактически - советский Гомер, и даже - русский Гомер советского периода, а деятельность Твардовского полностью укладывается в этот период, причем захватывая самые основные его этапы - от сталинских 1930-х, через хрущевские 1950-60-е, и до первых брежневских лет, от "Страны Муравии" до неопубликованной при жизни "По праву памяти".

У Дмитрия Быкова в "Остромове" есть эпизод, где пожилой Елеазар Мелетинский рассказывает студентам о том, что каждый народ создает свои "Илиаду" и "Одиссею", которые делают его нацией, и на вопрос, где же русские "Илиада" с "Одиссеей", ехидно замечает: мол, ну, значит, русские - не нация. У меня есть подозрение, что Д.Л.Быков либо реконструировал эту сценку, опираясь не на самые достоверные источники, либо попросту ее выдумал сам ради красного словца - впрочем, весьма удачно, но в любом случае дело не в этом. Что русские - не нация, тут и спорить не о чем. Однако среди поэм Твардовского есть две - "Василий Теркин" и "Дом у дороги" - которые безусловно могли бы стать для русских "Илиадой" и "Одиссеей", придав им, таким образом, в понятии Мелетинского статус нации - если б, конечно, для начала русские были хотя бы людьми. Но ради справедливости по отношению к Твардовскому и его творчеству моменты, связанные с антропологической неполноценностью русских, следует на время оставить в стороне, сосредоточившись на культурологическом аспекте поэтического эпоса Твардовского вне конкретных исторических, географических и этнографических реалий - мало ли какому "национальному гению" не повезло с "нацией".

Попытки мифо-эпического мышления задним числом, в отсутствии аутентичного фольклорного аналога, при желании можно проследить еще с древнерусской литературы, в 18-м веке под европейским влиянием возникают и полноценные "эпические поэмы" не только на заимствованные классические сюжеты, но очевидно, что какую-нибудь "Россияду" Хераскова читать не проще и не приятнее, чем "Телемахиду" Тредиаковского (мне доводилось общаться с одним немецким славистом Петером Тиргеном, специалистом по 18-му веку - он с особой гордостью говорил, что прочел "Россияду" три раза!). Если уж на то пошло, то ближе всех к национальному эпосу в 18-м веке подошел с "Путешествием из Петербурга в Москву" Радищев, отдавший дань и поэзии, но свое главное (и при всей затасканности до сих пор, на мой взгляд, не до конца осмысленное) произведение создавший в прозе. В 19-м веке был Некрасов, но "Кому на Руси жить хорошо", как мне кажется - это попросту фейк, рифмованная хохлома, которую невозможно воспринимать всерьез - поэма годится лишь как источник присказок для издевательской иронии по отношению к в ней же автором заложенному пафосу ("эх, эх, придет ли времечко... когда народ не Блюхера и не милорда глупого - Белинского и Гоголя с базара понесет!" - ну обоссаться же можно от смеха). А на рубеже 19-начале 20-го веков было не до эпоса, декаденты, символисты, да любые творческие люди того времени мыслили исключительно индивидуалистическими категориями. Великий Октябрь породил новый эпос - но интернациональный, внеэтнический, внегеографический, и поэмы Маяковского, которые и в плане их художественного качества можно оспаривать, определенно никак не ложатся на категории национальные.

Т.н. "русский фольклор" для меня - не категория из учебников, написанных евреями-профессорами, с которыми я столкнулся уже в зрелом возрасте, а в детстве моя смоленская бабушка, землячка и почти ровесница Твардовского, за едой рассказывала мне сказки (и я, наверное, принадлежу к последней генерации, которой довелось слушать за обедом бабушкины сказки не с пластинки в записи, а от бабушки непосредственно). Правда, в ее репертуаре сказок было только две, под условными названиями "про цыган" и "про горох", героинями обеих являлись две девочки, сестры Маша и Гаша. И потом, читая Твардовского в свете уже известных мне трудов еврейских профессоров по т.н. "русскому фольклору", я удивлялся, что в сказках бабушки, которая с грехом пополам закончила в начале 1920-х два класса школы и с трудом могла расписаться за положенную ей после десятилетий рабской работы в колхозе копеечную пенсию, присутствовали те же поэтические формулы, что и в лиро-эпических сочинениях Твардовского. Слышала ли бабушка в молодости Твардовского по радио и запомнила что-то оттуда (такое не исключено) или Твардовский так точно и ловко использовал в своей поэзии аутентичный этнографический элемент, но факт, что однозначно разграничить в поэмах Твардовского (с лирикой ситуация несколько иная) "авторское" и "народное" до конца невозможно. Василий Теркин - безусловно, авторское создание, но одновременно - чисто фольклорный персонаж, собирательный, обобщенный ("в каждой роте Теркин свой"), еще и поэтому бессмертный, но также потому, что сказочный, фантастический, способный выживать там, где нормальный человек не выжил бы, и походя творить в быту всякие чудеса по мелочи - с гармошкой, часами-ходиками и т.п. "Дом у дороги" - тоже эпос, где судьба индивидуализированного героя обобщается даже не до типа, не до знака, но до национального символа (пускай даже это символ несуществующий, выдуманный поэтами и учеными нации).

Не все так просто и пресловутым, почти одиозным "Лениным и печником" - это не лирическое стихотворение, но и не поэма, а скорее поэтическая новелла, в силу ярко выраженной повествовательности. Тем не менее опираясь на реальный бытовой факт - о чем до сих пор рассказывают посетителям Ленинских Горок, как я сравнительно недавно убедился -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2303112.html

Твардовский создает не просто мифологический образ Ленина как "вождя мирового пролетариата" - про революцию и пролетариат в тексте речи нет. Но и к "самому человечному человеку" Ленин у Твардовского не сводится. Вообще, начиная стихотворение с Ленина, заканчивает Твардовский печником, и печник, его характер, его семейный быт, а вовсе не добрый дедушка Ленин, занимает автора по-настоящему. И не все, даже припоминая в общих чертах сюжет, помнят, в чем там суть. А суть не просто в том, что печник, возомнивший себя, как представителя народа, настоящей властью, прикрикнул на загулявшего прохожего, не узнав в последнем вождя, а потом отремонтировал Ленину печь к взаимному удовольствию обоих. Ключевой момент этой истории совсем в другом:

А по свежей по пороше
Вдруг к избушке печника
На коне в возке хорошем -
Два военных седока.

Заметалась беспокойно
У окошка вся семья.
Входят гости:
- Вы такой-то?.
Свесил руки:
- Вот он я...

- Собирайтесь! -
Взял он шубу,
Не найдет, где рукава.
А жена ему:
- За грубость,
За свои идешь слова...

Тем более стоит обратить внимание на датировку текста: 1938-1940. Насколько актуальна в те годы была тема "за свои идешь слова", подчеркивать излишне. Позицию же автора в данном случае можно трактовать двояко, противоположным образом. С одной стороны, легко расслышать в "Ленине и печнике" успокоительные интонации - мол, в стране победившего народа этому народу боятся "военных седоков" нечего, разберутся, отпустят, еще и наградят. С другой, есть соблазн заподозрить наличие в тексте зашифрованного сравнения названного Ленина с неназванным, но подразумеваемым Сталиным, и намек на разницу в отношении к "без вины виноватым". Твардовский, с его репрессированным отцом, сам чуть не попавший под раздачу со "Страной Муравией" (но вышло почти как с печником - не наказали, а наградили: получил Сталинскую премию - второй, однако, степени; первой - только за "Василия Теркина" потом), наверное, мог что-то понимать. А мог и не понимать. Этого наверняка сказать нельзя, как нельзя сказать, брала ли неграмотная смоленская колхозница поэтические формулы Твардовского для своих "народных сказок" или Твардовский эти формулы из фольклора выводил.

Важно в любом случае то, что Твардовский, при всей авторской индивидуальности, гораздо больше, чем просто отдельно взятый писатель, сколь угодно выдающихся талантов и заслуг. Твардовский - национальный гений несуществующей нации, придуманной задолго до него, но только им одаренной национальным поэтическим эпосом. А мощь этого эпоса почувствовать очень легко. Можно сколь угодно сокрушаться, что успех подлого захватнического похода русских орд против Европы в середине прошлого века предопределил катастрофу всей иудео-христианской цивилизации на последующие десятилетия (что особенно болезненно сознавать в канун очередной русской агрессии против цивилизованного мира), но вместе с тем, к примеру, 8-ю главу "Дома у дороги" без слез читать просто невозможно:

Родился мальчик в дни войны,
Да не в отцовском доме, –
Под шум чужой морской волны
В бараке на соломе.
Еще он в мире не успел
Наделать шуму даже,
Он вскрикнуть только что посмел
И был уже под стражей.
Уже в числе всех прочих он
Был там, на всякий случай,
Стеной-забором огражден
И проволокой колючей.
И часовые у ворот
Стояли постоянно,
И счетверенный пулемет
На вышке деревянной.
Родился мальчик, брат меньшой
Троих детей крестьянки,
И подают его родной
В подаренной портянке.
И он к груди ее прирос –
Беда в придачу к бедам,
И вкус ее соленых слез
Он с молоком отведал.
И начал жить, пока живой,
Жилец тюрьмы с рожденья.
Чужое море за стеной
Ворочало каменья.
Свирепый ветер по ночам
Со свистом рвался в щели,
В худую крышу дождь стучал,
Как в полог колыбели.
И мать в кругу птенцов своих
Тепло, что с нею было,
Теперь уже не на троих,
На четверых делила.
В сыром тряпье лежала мать,
Своим дыханьем грея
Сынка, что думала назвать
Андреем – в честь Андрея,
Отцовским именем родным.
И в каторжные ночи
Не пела – думала над ним:
– Сынок, родной сыночек.
Зачем ты, горестный такой,
Слеза моя, росиночка,
На свет явился в час лихой,
Краса моя, кровиночка?
Зачем в такой недобрый срок
Зазеленела веточка?
Зачем случился ты, сынок,
Моя родная деточка?
Зачем ты тянешься к груди
Озябшими ручонками,
Не чуя горя впереди,
В тряпье сучишь ножонками?
Живым родился ты на свет,
А в мире зло несытое.
Живым – беда, а мертвым – нет,
У смерти под защитою.
Целуя зябкий кулачок,
На сына мать глядела:
– А я при чем, – скажи, сынок, –
А мне какое дело?
Скажи: какое дело мне,
Что ты в беде, родная?
Ни о беде, ни о войне,
Ни о родимой стороне,
Ни о немецкой чужине
Я, мама, знать не знаю.
Зачем мне знать, что белый свет
Для жизни годен мало?
Ни до чего мне дела нет,
Я жить хочу сначала.
Я жить хочу, и пить, и есть,
Хочу тепла и света,
И дела нету мне, что здесь
У вас зима, не лето.
И дела нету мне, что здесь
Шумит чужое море
И что на свете только есть
Большое, злое горе.
Я мал, я слаб, я свежесть дня
Твоею кожей чую,
Дай ветру дунуть на меня –
И руки развяжу я.
Но ты не дашь ему подуть,
Не дашь, моя родная,
Пока твоя вздыхает грудь,
Пока сама живая.
И пусть не лето, а зима,
И ветошь греет слабо,
Со мной ты выживешь сама,
Где выжить не могла бы.
И пусть ползет сырой туман
И ветер дует в щели,
Я буду жить, ведь я так мал,
Я теплюсь еле-еле.
Я мал, я слаб, я нем, и глуп,
И в мире беззащитен;
Но этот мир мне все же люб –
Затем, что я в нем житель.
Я сплю крючком, ни встать, ни сесть
Еще не в силах, пленник,
И не лежал раскрытый весь
Я на твоих коленях.
Я на полу не двигал стул,
Шагая вслед неловко,
Я одуванчику не сдул
Пушистую головку.
Я на крыльцо не выползал
Через порог упрямый,
И даже «мама» не сказал,
Чтоб ты слыхала, мама.
Но разве знает кто-нибудь,
Когда родятся дети,
Какой большой иль малый путь
Им предстоит на свете?
Быть может, счастьем был бы я
Твоим, твой горький, лишний, –
Ведь все большие сыновья
Из маленьких повышли.
Быть может, с ними белый свет
Меня поставит вровень.
А нет, родимая, ну, нет, –
Не я же в том виновен,
Что жить хочу, хочу отца
Признать, обнять на воле.
Ведь я же весь в него с лица –
За то и люб до боли.
Тебе приметы дороги,
Что никому не зримы.
Не дай меня, побереги…
– Не дам, не дам, родимый.
Не дам, не дам, уберегу
И заслоню собою,
Покуда чувствовать могу,
Что ты вот здесь, со мною.
…И мальчик жил, со всех сторон
В тюрьме на всякий случай
Стеной-забором огражден
И проволокой колючей...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment