Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

"Софья Петровна" Л.Чуковской в театре "У Никитских ворот" реж. Аркадий Кац

Я впервые обнаружил текст "Софьи Петровны" среди других в сборнике "Трудные повести 1930-х годов" - он вышел в начале 1990-х. Поскольку впоследствии я занимался русскоязычной литературой именно этого периода, то сейчас мог бы сказать, что в плане формы, эстетики, языка повесть Чуковской, особенно на фоне авангардистских литературных экспериментов 1920-х-начала 1930-х (от Пильняка и Платонова до Хармса и Введенского) выглядит более чем традиционной, простой для восприятия - обыкновенная повествовательная проза. "Трудность" же, однако, заключается не только в судьбе произведения, которое даже в цивилизованном мире было опубликовано спустя четверть века после создания, а уж в России - и вовсе на излете 1980-х. Главная трудность - в определении проблематики сочинения.

То есть, конечно, внешне все очевидно: у женщины, абсолютно лояльной к власти, в 1930-е годы арестовывают сына, потом ее друга, а девушка, к которой героиня привязалась еще по работе в издательстве и впоследствии поддерживающая Софью Петровну, травится от безысходности, и постепенно женщина сама лишается разума, верит, что сына освободился, разговаривает с ним через изобретенный сыном радиоприемник. В спектакле все это, в принципе, и показано - максимально доходчиво, но упрощенно. Софья Петровна Липатова с интересом, почти с восторгом (в исполнении Райны Праудиной - нарочитым, избыточным восторгом), во многом под влиянием сына, конечно, принимает "новую жизнь", хотя сама "из бывших" (воспитана в гимназии, знает по-французски, поклонница фильмов с Верой Холодной и оперы "Фауст", вдова крупного врача). И сталкиваясь с репрессивной машиной, оказывается в чем-то более слепой, чем молодежь, воспитанная на сто процентов по-советски. Этот парадокс в спектакле недостаточно осмыслен. Между тем для Чуковской, которой "повезло" быть арестованной и сосланной аж в 1926-м году, когда до описанных репрессий было еще далеко и время на дворе стояло вроде бы самое мирное, "военный коммунизм" остался далеко позади и подзабылся, а до первых публичных процессов, не говоря уже про убийство Кирова и последующие события, оставалось еще время (впрочем, в том же 1926 году появилась "Повесть непогашеной луны" Пильняка), ее героиня - фигура далеко не столь однозначно трагическая, как представлено в спектакле. То есть ее личная трагедия - лишь одна сторона содержания повести, а есть и другая - ее личная вина. В 20-е годы т.н. "попутчики" все активнее принимали навязанными им идеи и поведенческие стереотипы, в 30-е - "прекраснодушие" попутчиков, едва-едва и с трудом воспринятые ими чужие идеалы разбиваются в условиях набирающего силу имперского православно-фашистского реванша, но они уже не способны оказались к сопротивлению, пусть только внутреннему - им проще было поверить во всякое признание вины, признать как данность любой неправедный приговор, стерпеть все что угодно - и оставаться "интеллигентным человеком".

В повести и инсценировке представлены факты, описанные с наибольшей силой обобщения в "Реквиеме" Ахматовой, с которой Лидия Чуковская была дружна и которой в спектакле неуемно восторгается Алик Финкельштейн, тогда как его друг Коля Липатов (перспективный молодой актер Игорь Скрипко - не припоминаю, мог ли я видеть его раньше)предпочитает Маяковского. Сын героини Николай - юный инженер-энтузиаст - еще не закончив институт вместе со школьным другом и товарищем по учебе Аликом едет в Свердловск налаживать производство, за чем следуют сначала - хвалебная передовица в "Правде", а вскоре - арест. Софья Петровна пытается выяснить судьбу этапированного в Ленинград сына. Вскоре арестовывают и Алика. Софья Петровна страдает от репрессивной машины - не напрямую (ее, в отличие от девушки Наташи, даже не вынуждают уволиться из издательства - она увольняется сама, иначе ее не взяли бы на другую работу как мать осужденного). Однако понять устройство этой машины ей не проще, чем устройство Колиных изобретений. Софья Петровна ищет смысла в происходящем и до последнего цепляется за веру в справедливость, пытаясь найти рациональное объяснение в том числе и тому, что сына осудили за терроризм. Но и сам Коля, и его друг Алик, и молодая коллега Софьи Петровны не понимают, что происходит. Автор повести понимала больше и лучше своих героев - но тоже не до конца. Не до конца понимает, что к чему, и режиссер спектакля, увы. Вообще понять, что не мифическая "советская власть" (какая "советская власть" в середине 1930-х годов, когда уже и о партийной власти говорить стало невозможно - почти все партийные кадры оказались уничтожены, а уж про "советы депутатов" и говорить нечего, столь незначительной, номинальной, чисто ритуальной к концу 1920-х годов стала их роль), а гораздо более мощная, страшная и фундаментальная сила убивает тех, кто сколько-нибудь лучше остальных (происхождением, образованием, да просто на физиономию попригляднее большинства) - это намного труднее, чем риторически восклицать, как героиня спектакля - откуда же, мол, взялась вся эта сволочь? Сволочь не "взялась" - сволочь всегда была. А вот откуда взялись эти милые, талантливые, честные и благодушно-восторженные дурачки - вот это правильный вопрос.

Постановке присуще и недостатки чисто формального, художественного плана: несовершенная инсценировка (авторский текст порой крайне механистично переложен на диалоги и особенно на монологи), не самая выразительная и при этом малофункциональная сценография (вокзальные перекрытия, в глубине - машбюро, на авансцене - бытовая меблировка), постоянно сбивающийся ритм действия, чрезмерное использование многими исполнителями актерских красок (даже по стилистическим стандартам "Никитских ворот", где всегда и всего в той или иной степени через край, симпатичные персонажи "Софьи Петровны" получаются приторными, а несимпатичные карикатурными - как, скажем, доносчица Эрна Семеновна у Ольги Лебедевой). Покоробил меня и финал, когда полупомешанная от горя Софья Петровна сбивается в своем монологе с прозы на стих и цитирует четверостишие из все того же ахматовского "Реквиема": "у меня сегодня много дела..." и т.д. - как мне показалось, совсем некстати, несмотря на то, что ассоциация напрашивается (собственно, как раз потому, что напрашивается, и некстати). Правда, другой выбранный режиссером лейтмотив, музыкальный - наоборот, уместен и точен: фрагмент из "Фауста" Гуно, но не шлягерные куплеты Мефистофеля, а легкий праздничный вальсок. Другое дело, страдания матери юного доктора Фауста в царстве Мефистофеля, оттеняемые веселой классической музычкой, к сожалению, лишь иллюстрируют, но не анализируют глубоко "фаустианскую" тему, заложенную в сюжете - ту легкость, с которой совершается сделка с Дьяволом, готовность и способность принять любое мракобесие - а лишь его констатируют, "кон-стан-тируют", как говорит в повести парторг Тимофеев.

Спектакль, впрочем, вышел еще до того, как бдительные православные патриоты отыскали вредителей, саботирующих запуск ракет, но уж "террористов"-то нынче разоблачают практически в ежедневном режиме, так что в демонстративной актуализации сюжет Чуковской не нуждается. Ее в постановке и нет, как нет никаких специальных примет современности - только круглые часы над сценой отсчитывают реальное и очень точное время.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments