Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Станция Варшава" реж. Мацей Цуске, Кацпер Лисовски и др. (фестиваль польского кино "Висла")

Два самых расхожих в мировом киноартхаусе композиционных приема - нелинейная хронология и пересечение нескольких автономных сюжетных линий в едином пространстве-времени - при совмещении уже дают массу побочных эффектов, а в "Станции Варшава" за каждую из линий еще и отвечал отдельный сценарист-режиссер, коллективно создающих "групповой портрет одного города". Только "Станция Варшава" ничуть не похожа на "Париж, я люблю тебя", не говоря уже про "Римские приключения", нью-йорские и прочие, тем более московский, аналоги - лицо Варшавы здесь выглядит мрачнее тучи. Всего авторов шестеро (Мацей Цуске, Кацпер Лисовски, Ненад Микович, Матеуш Ракович, Тымон Выцишкевич, Петр Субботка) - пять внутренних линий плюс одна рамочная, обрамляющая, связанная с образом Иисуса.

Для польского кино это почти уже штамп: Иисус - уголовник, досрочно выходящий из тюрьмы на свободу, где его ждет мать, то есть Матка Боска в лице старухи, наряженной как монашка. Остальные персонажи несколько менее условны и загадочны, хотя каждый тоже несет в себе некую тайну - какие-то из них раскрываются, а какие-то нет. К примеру, продавщица ларька, а вернее, захудалого секс-шопа, по имени Люси. Она замечает в стоящем неподалеку от магазина автомобильчике старуху. Бабка говорит, что ждет сына, который пошел за бензином и вернется через час, но проходит день, другой, сын не возвращается, а старуха отказывается заявлять в полицию и полиция отказывается предпринимать какие-либо меры. Тогда Люси, бросив босса наедине с фаллоимитаторами и смазками, сама садится за руль раздолбанной машины и везет бабку в родную деревню к сыну, который уже успел поверить, что удачно избавился от матери, бросив ее одну в городе. Еще более нехитрым образом раскрывается загадка другого персонажа, Марцина, который на автозаправке он сталкивается со своим бывшим одноклассником, который в детстве над ним издевался, а теперь бесится от зависти, потому что Марцин подъехал на крутой машине, в шикарном костюме - одноклассник не догадывается, что Марцин служит шофером, причем всего несколько дней, у богатого подонка, бросившего жену и детей ради беременной девки, и терпит унижения похлеще, чем когда-то в школе. Менее внятно прописан микро-сюжет одинокого алкоголика Юрека, а линия внешне благополучной молодой бизнес-вумен Моники, которая непостижимо оказалась никем и ничем, в ее съемной квартире живет неизвестная женщина, банковская карта заблокирована и уверенная в себе деловая леди абсолютно растеряна, в отчаянии звонит из автомата давно забытому отцу, который ее не слышит - вероятно, и вовсе не вписывается в чисто бытовой план, тут есть элемент сюрреалистический. Но самая драматичная и напряженная новелла посвящена мальчику из глубинки Филипу, который мечтает вырваться в город, приезжает к едва знакомому дядьке, тот, обещая заплатить, просит подростка раздеться, а когда требует большего, Филипп убивает его пепельницей и только осмотревшись в квартире, по фотографиям и сутанам в шкафу понимает, что погибший хозяин квартиры - священник. В роли священника-педофила выступает выдающийся и очень известный еще по работе у позднего Кесьлевского, а также по "Пианисту" Поланского, один из самых узнаваемых актеров современного польского кино Збигнев Замаховски, он же в "Валенсе" Вайды играет мерзкого гэбиста-коллаборанта, а еще Замаховски играл в так запавшем мне в душу фильме Станислава Мухи "Надежда" по сценарию Кесьлевского-Песевича:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/909428.html

Тема т.н. "педофилии" (при том что сам этот термин надуманный, а мотив муссируется искусственно, благо его очень удобно использовать в фашистской пропаганде любой направленности начиная непосредственно с нацистской и заканчивая сегодняшней православной) в польском кино последних лет, мне уже приходилось это отмечать, присутствует в масштабах ни с чем не сообразных - наверное, столько "педофилов" нет во всей Польше, сколько фильмов про них снято, считая с скороткометражками. Священник-педофил - это вообще двойной штамп, но в данном случае он вписан в совершенно определенную драматургическую конструкцию, которая выстраивается, с одной стороны, вокруг персонажа-уголовника, называющего себя Иисусом, а с другой, центростремительно ведущая героев всех новелл к Кресту: не то шествие, не то митинг где-то в Варшаве собирает безумную толпу, в худшие моменты напоминающую стадо вконец озверевших православных, пришедших поклониться не то мумии Ленина, не то чьему-то поясу. Эти якобы верующие патриоты (а помимо чисто религиозных заклинаний на этом радении звучат и политические типа "польша для поляков") дерутся и сквернословят, практически беснуются, используя в качестве языческих фетишей неоновые крестики - вероятно, прообразом этого пародийного религиозного собрания послужил какой-то реальный факт из варшавских будней, о котором вне контекста говорить затруднительно. В то время как самозванный (?) Иисус с уголовным прошлым, разбойник и Сын Божий в одном лице, в этой очумевшей толпе потерявший мать (Матку Боску), бродит по городу неприкаянный и, в поисках пропавшей матери нарвавшись на полицейский патруль, снова за нарушение правил о досрочном освобождении оказывается в кутузке.

Даже если не поддаваться искушению отыскать для основных персонажей "Станции Варшавы" евангельские прототипы, невозможно не ощутить витающий над ней дух Кесьлевского, как и над всеми по-настоящему польскими картинами, которые не стремятся вписаться в среднеевропейский тематический формат (при том что польское кино - оно и есть самое "европейское" в культурологическом, в цивилизационном смысле слова, а тот же Кесьлевский прекрасно работал во Франции, оставаясь верным себе и польской культуре). Вместе с тем чисто бунюэлевский эпилог с пародийно-травестированной "тайной вечерей", где вокруг уголовника Иисуса за столом собрались продавщица секс-шопа, священник-педофил и остальные персонажи, а белый задник раздвигаются и за нейтральным фоном открывается позади стола вид на город, придает избыточно серьезной картине необходимый иронический, сардонический привкус. И как у Бунюэля, внешний антиклерикальный пафос картины лишь подчеркивает, конкретизирует ее глубинную, неподдельную, органичную религиозность, которая, например, в православном или мусульманском кинематографе просто невозможна, и не только в силу принципиальной несовместимости православия и ислама с подлинным художественным творчеством, но и по менее фундаментальным причинам.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments