Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Алексей Арбузов "Счастливые дни несчастливого человека"

Не перестаю удивляться, что в восприятии даже понимающих людей А.Н.Арбузов остается эдаким "сказочником" и актуальность, востребованность его драматургии современной театральной практикой объясняется именно тем, что, мол, пьесы его далеки от реальной жизни, от социальных (советских) условий. Вот я обратился к одной из достаточно известных в свое время вещей Арбузова - "Счастливые дни несчастливого человека" ставили Товстоногов и Эфрос, что уже о многом говорит. По форме она одновременно напоминает и символистскую драму (в духе Леонида Андреева или Мориса Метерлинка, поскольку мы застаем его героя в момент смерти, когда он впоминает о двух эпизодах, определивших его судьбу, а разыгрываются эти эпизоды не так, как он их помнит, но как все происходило на самом деле, то есть это не взгляд из памяти героя, но взгляд со стороны), и античную трагедию (оттуда, как и в некоторых других пьесах Арбузова, появляется "хор"), и традиционную итальянскую комедию (поскольку "хор" составлят трое безымянных мужчин разного возраста и каждый - со своим характером, с индивидуальным взглядом на жизнь, по ходу действия они постоянно вступают друг с другом в перепалку, как маски комедии дель арте), и "эпический театр" Брехта, и драматические триллеры Пристли (главная проблема пьесы - судьбоносный выбор героя в прошлом, определяющий всю его биографию, и попытка задним числом этот выбор переосмыслить), и модернистский, идущий от авангарда 1920-х30-х годов, опыт соединения психологического реализма с буффонадой (что напомнило мне написанную несколько раньше "Счастливых дней" подзабытую "Картотеку" Ружевича в связи с его недавним уходом из жизни). В то же время по содержанию пьеса не так уж радикально отличается от "нормальных" советских пьес.

Главный герой Крестовников - крупный ученый, биолог и медик (особыми подробностями о его научной деятельности пьеса не перегружена). Основные события первой части относятся к 1938 году, второй - к 1956. В первой, на подмосковной даче, 24-летний герой разрывает отношения с близкими: с матерью, которая с новым мужем-дипломатом (или, можно предположить, агентом разведки?) уезжает в Германию, с обожаемым учителем, с его дочерью, в героя влюбленной, и, наконец, с лучшим другом, составившим герою конкуренцию в продвижении по карьерной лестнице. Учитель отдает предпочтение 23-летнему другу Володе при выборе ученика для важной экспедиции - и тогда Крестовников сообщает профессору, что именно Володя написал на учителя злую эпиграмму. Поостыв, профессор все равно не отказывается от Володи, но ему удается уговорить руководство предоставить для молодых специалистов два места, а не одно. Крестовников об этом уже не узнает - он покидает всех и отправляется в самостоятельную жизнь. Впрочем, преуспевает. Ко второй части он уже настоящий мэтр. Действие происходит в Прибалтике, куда Крестовником приехал отдохнуть со своей спутницей и ее 20-летним сыном. Влюбленная в него до войны профессорская дочка погибла, расстрелянная во Львове нацистами вместе с сестрой. С другой женщиной его формально ничего не связывает, хотя она героя обожает и сын ее тоже. На берегу он знакомится с цирковым артистом и его дочерью, и хотя девушка собирается выйти замуж за циркового силача, она забывает про жениха, однако и этому роману герой не позволяет развиться, он уезжает в Москву, но не ради встречи с матерью, которую не видел двадцать лет (после Германии ее муж был арестован, она поехала за ним в ссылку и вернулась только в 1956-м после реабилитации), а получив новое назначение и решив оставить недостаточно верных по его мнению учеников на произвол судьбы.

Подмосковный и прибалтийский эпизоды, внешне чисто бытовые, вписаны в условно-театральный формат с "хористами"-"масками", которые не только комментируют действие, но иногда могут и вмешаться - обеспечить, например, персонажей зонтами в случае дождя, выполняя таким образом еще функцию "слуг просцениума". Родной отец Крестовникова, оставивший мать, умер пять лет назад. С матерью он не виделся и не собирается. С другом, которого попытался подставить перед учителем, не общается. И с учениками, едва они начинают обретать самостоятельность мышления, каждый раз расставался, начиная работу на новом месте с чистого листа. Возле умирающего в прологе и эпилоге, отнесенных в "наши дни" (год написания пьесы - 1967, то есть после прибалтийского эпизода жить герою остается десять лет, грубо говоря, а значит, вся его биография укладывается в полвека с небольшим) сидит женщина и ученик. Женщина эта герою - никто, а ученик, получив от профессора его бумаги и ознакомившись с разработками, выносит безжалостный приговор - мол, эта работа уже устарела и ничего не стоит. Между тем герой пьесы всякий раз "бежал, прежде чем они успели нанести удар". Крестовников никогда не был женат, у него нет собственных детей ("чем больше детей, тем больше предательств"), и едва возникает перспектива кому-то довериться, герой срывается с места, бежит прочь, предпочитая не рисковать, чтоб потом не разочаровываться лишний раз. Два эпизода, которые ему приходят на память перед концом, он считает самыми счастливыми в своей жизни. Однако драматургическая оптика пьесы выстроена таким образом, что казавшиеся герою правильными и удачными с точки зрения жизненного выбора поступки на деле были роковыми ошибками.

В жизненной стратегии героя есть своя логика и своя выгода, и лично я бы, пожалуй, воспринял ее с большим пониманием, чем сам автор, но по Арбузову такая стратегия однозначно ущербна, поскольку не способна сделать человека счастливым по-настоящему. В то же время, и это поразительное, уникальное свойство арбузовской драматургии, не присущее в русскоязычной театральной литературе советского периода больше никакому другому автору (ну разве что до некоторой степени Леониду Зорину), драматург не выносит герою приговор, не требует, подобно прокурору, его осуждения (хотя бы морального), он, по сути, даже не свидетельствует - свидетелями у Арбузова выступают другие персонажи (каждый со своей точкой зрения), а "хористы" - тоже, в общем, не столько "народные заседатели", представители "неравнодушной общественности", сколько сторонние наблюдатели, и неслучайно их трое, а оценки их не сходятся, но сталкиваются и противоречат друг другу, причем в зависимости от темперамента и, что важно, от возраста каждой из этих безымянных и условных фигур. С наибольшим пониманием, даже сочувствием, к Крестовникову относится Третий: "Беда в том, что он слишком любил костер, на котором горел. Ведь это был его собственный, личный костер..."

В связи с недавней постановкой "Жестоких игр" в "Сатириконе" ("Game over") я в который раз поразился, что пьесы Арбузова не надо специально, перерабатывая текст, приспосабливать к новым историческим реалиям - достаточно отказаться от мелких деталей, а можно и вовсе ни от чего не отказываться, потому что, в отличие от Розова или даже Вампилова (последний - очень талантливый автор, но персонажи его произведений остались в той эпохе, когда были придуманы, и невозможны сегодня - ни Валентина, ни Шаманов, ни Сарафанов, ни Бусыгин, таких характеров нынче просто не бывает, в них никто теперь не поверит; они способны быть интересными и убедительными только с точки зрения ретро-стиля) их проблематика, конфликты, характеры абсолютно универсальны и не могут устареть, поскольку не укорены в определенной социально-исторической среде (еще и поэтому Арбузова легко можно ставить не только во все времена, но и во всем мире) - это с одной стороны. А с другой - сама история вьется спиралью и кругами доходит до уморительных самоповторов. Во второй части "Счастливых дней", где дело происходит в недавно захваченной русскими Прибалтике (драматург обожал Латвию и много времени там проводил, постоянно возвращался к балтийским берегам в своих сочинениях), есть момент, когда "пасынок" Крестовникова прибегает с новостями:
"Алеша с газетой. Фейерверк новостей! (Читает заголовки...) Угроза Запада по адресу Египта. Предвыборная лихорадка в США - вероятный кандидат Эйзенхауэр. Указ об учреждении Ленинской премии. Мировой рекорд Куца. И наконец - в Зарядье приступают к строительству высотной гостиницы. (Отдает ей последнюю газету). Наслаждайся!"
Запад угрожает, в Зарядье приступают - 1956 это год, 1967 или 2014, а все как обычно, в России новости не устаревают. Продолжаем "наслаждаться".

И еще одна чисто арбузовская, как сказали бы сейчас, "фишка". Во второй части "Счастливых дней" появляется персонаж, слабо привязанный к сюжету - отец девушки, с которой у главного героя начинается так и не развившийся во что-то серьезное роман. Михаил Энрикович, Мишель Филиппов - цирковой комик, клоун на пенсии. Он уже не выступает, но, подобно "товарищу Жербер" из написанной позднее "Старомодной комедии", живет призрачной надеждой вернуться на арену, а пока что готовит "комическую новеллу о недоверчивом человеке". Как в случае с нацистским комендантом из недооцененной в свое время и забытой сегодня напрочь "Ночной исповеди" Арбузова, бывшим актером, примеривающим во время допроса партизан разные маски -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2567795.html

- отставной клоун с характерно-странным по-арбузовски именем Мишель и отчеством Энрикович в значительной степени представляет среди действующих лиц автора пьесы, его самоироничное альтер эго. Не участвуя напрямую в разворачивающихся событиях, Мишель предпочитает размышлять о происходящем вокруг и вообще, но, не в пример трем "хористам", его мысли настроены в большей степени на лирические и философские обобщения: "...Самый несчастливый брак предпочтительнее одиночества... Заводя семью, мы обретаем счастливую возможность сваливать на нее свои неудачи. А будучи одинокими, нам приходится винить в своих бедах только себя". Через него в пьесу, как это потом будет и в "Старомодной комедии", входит своеобразная "философия цирка": "Цирк выше театра. В театре вас обманывают - в цирке никогда. Только иллюзионисты со сложной аппаратурой обманщики. Я презираю их. Надеюсь, вы тоже?" Цирковой пенсионер на балтийском берегу одновременно и лишен иллюзий относительно человеческой доли, и только одними иллюзиями и полон, если считать иллюзорной всякую надежду, всякое желание, привязывающее к земному бытию, любую попытку представить жизнь в свете театральной или цирковой условности, что Арбузову в его творчестве удавалось лучше многих: "Вот солнце есть - а вот его нету. Похоже на хорошо срепетированный фокус. Впервые закат поразил меня в семилетнем возрасте. С тех пор я не перестаю ему удивляться. Здесь, на Балтийском море, закаты особенно любопытны. Хороши они и в районе Батуми, правда, там в них есть нечто от дешевого эффекта... Закат полон оптимизма, ибо за ним неизбежен восход. Вот почему нельзя уподоблять закат - старости... Когда закатывается звезда человека - восхода не будет. Занавес опустился и больше не поднимется. Никогда".
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments