Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

нетрадиционная духовность: Жорис Карл Гюисманс "Без дна"

"- Вода, уксус кишат крошечными тварями, видимыми в микроскоп. Почему бы и воздуху, недоступному для взора и человеческих инструментов, не содержать, наряду с неживыми элементами, существ, так сказать, недоповлотившихся и недоразвоплотившихся, эдаких, если угодно, астральных эмбрионов на различных стадиях развития?
- Потому, может, кошки с таким любопытством и вперяются в пустоту, провожая глазами то, чего мы не видим, - робко заметила госпожа Каре.
- Нет, спасибо, - сказал астролог, отказываясь от салата из одуванчиков с яйцом, который предложил ему Дэз Эрми.
- Друзья мои, - взял слово звонарь, - вы забываете об одном, об учении Церкви, которая приписывает все эти необъяснимые феномены Сатане".

Н.Бердяев в работе "Утонченная Фиваида", посвященной религиозной драме Гюисманса (1910 год, приложение к "Философии свободы"), пишет: "Нужен особый вкус, чтобы полюбить Гюисманса, чтобы плениться его романами-исследованиями, чтобы почувствовать упоительность в самой их скучности". Лично мне Гюисманс не кажется нудным, хотя художественные достоинства его прозы Бердяев тоже преувеличивает, при этом верно указывая на ее главную особенность: "Книги Гюисманса - не романы ни в старом, ни в новом смысле этого слова. В них нет старой романической фабулы, нет и нового импрессионизма. Все, что писал Гюисманс - лишь история его одинокой души, его мучений и обращений, и только. Все герои Гюисманса - он сам в разные периоды его жизни, и, кроме этого единственного героя, никаких действующих лиц нет".

Номинально главный герой "Без дна" - писатель Дюрталь (очевидное альтер эго автора), уставший от литературного общества и вообще от буржуазной обыденности конца 19-го века, но и декадентскими эскападами пресыщенный в равной мере. Его влечет интерес к позднему средневековью, фантазией завладевает Жиль де Рэ, сподвижник Жанны д'Арк, чернокнижник и детоубийца, мистик и маньяк - в его фигуре Дюрталю видится незаурядность, которой буржуазному веку не хватает. В отличие от современного французского литератора Мишеля Турнье, объяснявшего в повести "Жиль и Жанна" пристрастие Жиля к физическому и сексуальному истязанию мальчиков неразделенной страстью к Жанне (то есть находившему психологическое, психоаналитическое объяснение его поступкам) и попутно описывавшему в подробностях детали убийств, Гюисманс глазами своего Дюрталя видит в деятельности Жиля де Рэ прежде всего разновидность мистической, сатанистской практики, избегая особой детализации при описании непосредственно процесса. На параллелях и контрастах между событиями и мироощущениями, характерными для Франции 15-го и 19-го веков, выстроена сюжетно-композиционная структура романа, и его характерология.

У Дюрталя есть ближайший друг Дез Эрми. Дюрталь - литератор, Дез Эрми - врач, то есть это представители одного социального круга и, что важно, рационально мыслящие люди. Их интерес к мистическому, таким образом, исходит из рациональной неудовлетворенности "достижениями" позитивистского века. Дюрталь ищет альтернативы в искусстве (первая глава, в частности, посвящена описанию впечатления, пережитого героем в Кассельском музее перед "Распятием" Грюневальда), но спор с приятелем и последующие мысли о литературе сводятся к тому, что пустопорожний романтизм себя исчерпал, а произведения натуралистов плоски и скучны. Из общего ряда Дюрталь выделяет, как ни странно, Достоевского - но отвергает его "христианский социализм". И не находя ничего достойного в современности и в реальности, Дюрталь погружается в историю и в мистику. Попутно Дез Эрми отмечает: "Как странно, бездна преисподней всегда разверзается на вершина святости...Две крайности, два полюса, две бездны - одна ведет в небо, другая - в ад. Отвращение к бессилию, ненависть к посредственности, - наверное, самые снисходительные слова, которые можно отнести к сатанизму".

"Гюисманс исследует современный сатанизм в связи с сатанизмом средневековым, описывает черную мессу, но там уже чувствуется под сатанинскими разговорами и экспериментами его благочестивая католическая душа, чуждая активно-волевого демонизма" - пишет в "Утонченной Фиваиде" Бердяев. - "Пусть читают "La-bas" имеющие вкус к сатанизму, этот вкус убивает Гюисманс... Воля у него была слабая, но благочествия, чувственность же была упадочная и слишком истонченная. "La-bas" не есть ни проповедь сатанизма, ни объективное его изображение, а изобличительный документ против сатанизма". На самом деле "изобличает" Гюисманс не только сатанизм, но, попутно, и окружающую его героя писательскую среду ("сам он по опыту знал, что все литераторы либо своекорыстные мещане, либо отвратительные невежи"), и проявления общественно-политической жизни (без восторга оценивая недавний для него опыт Коммуны, и не скрывая в финале романа отвращения от победы на "демократических" выборах сторонников генерала Буланже).

Сюжет "Без дна" строится таким образом, что Дез Эрми знакомит Дюрталя с Каре, звонарем Сен-Сюльпис, помешанном на колоколах, хотя и обаятельном энтузиасте, праведном католике, разделяющим, однако, утопию о "царстве Святого Духа", предваряющем Второе пришествие Христа. К Каре и его жене, прекрасной стряпухе, Дюрталь и Дез Эрми ходят обедать и беседовать на религиозные темы. Там же Дюрталь знакомится с астрологом Жевинже, а от него узнает про "белого мага" доктора Иоганнеса. Прототипом этого персонажа, непосредственно в действии не участвующего (Иоганнес проживает в Лионе, а события разворачиваются в Париже), был настоящий "сатанист", так что Гюисманс в своих попытках разобрать, где "белое", а где "черное", сильно заблудился. Мало того, что консультантом по борьбе с сатанизмом выступал главный сатанист, так мимоходом писатель смешивает похожие, но разные мистические понятия,
путает "элементалей" с "элементерами" и т.п. (да и немудрено запутаться). Тем не менее в характерологии романа доктор Иоганнес противопоставлен канонику Докру, практикующему "черные мессы" парижскому сатанисту. Ради материала для книги о Жиле де Рэ посещает Дюрталь одну из этих месс по протекции своей любовницы, мадам Шантелув.

Любовную линию романа невозможно назвать "романтической", хотя завязка даже мелодраматична, косвенно отсылает к "Опасным связям", к сентиментализму 18-го века: неизвестная дама пишет популярному писателю Дюрталю страстные, но противоречивые письма, то ждет свидания, то пытается прекратить еще не завязавшиеся отношения. Но Дюрталь еще до знакомства догадывается, кто эта дама, а едва вступив с ней в сексуальную связь, теряет и мужской, и чисто человеческий интерес к ней. Впрочем, не совсем - Гиацинта для него опосредованно ассоциируется с героем его исторических и религиозных изысканий, Жилем де Рэ. Гиацинта Шантелув в обществе - "сдержанная, почти высокомерная светская дама", в постели - "распутная, потерявшая всякий стыд девка", а на самом деле - "безжалостная стерва, холодная расчетливая, циничная сатанистка". И Жиль де Рэ для Дюрталя "тоже как бы распадается на три ипостаси: храброго благочестивого воина, отъявленного святотатца и, наконец, кающегося грешника и мистика"

Я тут вспомнил про Андрея Ремизова, работавшего когда-то в редакции газеты "Жизнь", как это ни смешно, "звонарем" - но не подобно Каре из романа Гюисманса, звонившему в колокола: "звонарями" называли сотрудников отдела, обзванивавших ментовки и больницы на предмет создания агентурной сети "информаторов", способных за премию оперативно сообщать об интересных случаях редакции. Справляясь вроде бы неплохо со своими "звонарными" обязанностями и будучи к тому же бывшим однокурсником Арама Габрелянова по журналистской заочке, упомянутый товарищ постоянно рассказывал на планерках, что его похищают инопланетяне, и со дня на день ждал, когда те заберут его с собой окончательно. Арам Ашотович, вообще не очень легковерный, если не сказать определеннее, человек (иначе ему было бы затруднительно построить большой издательский бизнес на продаже материалов о говорящих болотных духах и плачущих православных иконах) относился к общению подчиненного с пришельцами на удивление лояльно - не то чтоб совсем без скептической иронии, но с оговорками типа "да мало ли", и чтоб его самого не заподозрили в чем-нибудь подобном, аргументировал свою позицию ровно так же, как персонажи Гюисманса: мол, в свое время смеялись над теми, кто видел в воде микроорганизмы...

"Без дна" - характерное в этом смысле произведение для периода конца 19-го - начала 20-го века, из того же ряда, что "Ангел западного окна" Майринка:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/652929.html

и "Огненный ангел" Брюсова

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2632896.html

Но Гюисманс явно уступает Брюсову не только в занимательности повествования, но и в стилизаторском мастерстве, а Майринку - в разработке собственно мистического плана, для Гюисманса в любом случае важна дистанция от оккультных практик, при неподдельном и нескрываемом влечении к ним. "Все чувственное восприятие вселенной сначала Гюисманс берет натуралистически, потом декадентски, наконец, мистически" - так описывает последовательность писательского взгляда на предмет Бердяев, характеризуя Гюисманса как "слишком католика и недостаточно христианина". Впрочем, Бердяев в своих взглядах ограничен, как русский и православный, еще больше, чем Гюисманс. И толкуя о "воссоединении и восполнении" западной и восточной религиозной традиции в характерном для начала 20-го века ключе, в категориях Вейнингера и Шпенглера ("Мистика католическая - преимущественно чувственная, в ней много сладострастной истомы. Но власть католичества над историей волевая и мужественная"), выступая с неортодоксальных позиций ("Господь ждет от вернувшихся к Нему активности и творчества, свободы и дерзновения. В этом скажется высшая покорность Богу, праведное богоборчество, а не злое противление"), прозорливо предполагая, что "скоро, быть может, мы увидим возрождение католической литературы, подобное тому, которое видело начало ХХ века" (и увидели, прежде всего как раз франкоязычной, но и англоязычной тоже), точно указывая на то, что сатанизм извращенным образом связан с христианством, с католицизмом, выворачивая наизнанку и саму веру, и литургическую практику - Бердяев, конечно, не может сделать последний логический шаг и осознать православие именно как наиболее полное выражение сатанизма, и в идеологии, и в обряде; ему остается только вслед и за Гюисмансом, и за многими своими современниками, искавшими новых стимулов и смыслов для пошатнувшейся веры, рассчитывать на некую, как сказали бы позже, "конвергенцию" (как будто ему представляется не просто возможным, но и благотворным примирение Христа с Сатаной). Но если не брать в расчет ограниченность подхода, Бердяев в связи с Гюисмансом, после мистических декадентских метаний окончательно пришедшим к христианству, заявляет: "Католичество не одолеют и впредь, потому что в истории его жили не только грехи человеческие, жила в ней и вселенская Церковь Христова. Католичество остается осью западной истории. Все проходит, все минует, все тлеет, одно католичество остается. Оно вынесло все испытания: и Возрождение, и Реформацию, и все еретические и сектантские движения, и все революции. Чувство вселенскости, которое дает католичество, поражает своей мощью и приводит в трепет даже неверующих".

"Позитивисты и атеисты все сокрушили на своем пути, кроме сатанизма, он-то им оказался не по зубам" - звучит вывод Гюисманса на последних страницах книги, хотя во многом именно с рациональных, пусть и не чисто скептических, позиций подходят автор и его герой к "черному" мистицизму: для Дюрталя сатанизм "чертовски примитивен, даже если и кажется порой весьма действенной практикой. Лучше уж быть последовательным: уверовать в Христа и предаться молитвам". Хотя на аргументы и насмешки практикующим мистикам, спиритам, астрологам (а Жевинже у Гюисманса не кажется шарлатаном) есть что возразить:
"- Забавно то, - смеясь, сказал Дез Эрми, - что спиритизму туго приходится с доказательствами. Я слышал, были и удачные опыты, однако те, на которых я присутствовал, лишь вызывали много шума, но кончались ничем.
- Немудрено, - отозвался астролог, намазывая на хлеб апельсиновый джем, - первое правило магии состоит в том, что на экспериментах не должно быть скептиков, так как их флюиды нередко противостоят флюидам ясновидящего или медиума".
Однако сама структура книги, и в плане общего композиционного плана, где все мистические проявления в прошлом и настоящем поданы через достаточно трезвый, объективный взгляд героя-литератора, и на уровне воспроизведения отдельных дискуссий, которые нередко разворачиваются за столом у звонаря и сопровождаются поглощением (соответственно, и описанием) стряпни мадам Каре, задают по отношению к любому мистическому элементу рациональный или даже ироничный контекст, подобно тому, как общение Ренаты с "огненным ангелом" в романе Брюсова при желании легко объяснить психическим расстройством героини, а искомый "философский камень" в "Ангеле западного окна" Майринка может обернуться камнем в почках.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments