Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

когда она не родилась: "Мой папа - Агамемнон", Вильнюсский малый театр, реж. Константин Богомолов

Алла Демидова в "На ночь глядя" вдруг, в контексте разговора о Кире Муратовой, стала хвалить Богомолова, его "Карамазовых", и даже сказала, что три акта в разных жанрах - это слишком щедро, только по молодости бывает. В "Агамемноне" режиссер, напротив, предельно "скуп". "Агамемнон" даже по меркам литовского театра (а я видел постановки Вильнюсского Малого, и не только в Москве, но и на родной сцене) - слишком "европейского" формата опус, ближе к Марталеру, пожалуй (русским в "Агамемноне" вообще ловить нечего, им бы пойти лучше посмотреть лишний раз Стеблова в накладных бакенбардах), но именно в том, что касается внешней формы. А по сути он типично богомоловский. То, что в "Агамемноне" он себя до минимума ограничивает в выразительных средствах (а также и в хронометраже - меньше полутора часов), тогда как в "Идеальном муже" и "Карамазовых", наоборот, ни в чем не ограничивал, вряд ли говорит об эволюции стиля.

Античный миф, приложенный к реалиям современным, чаще даже не сегодняшним, а 20-го века - общее место европейского театра, на ум сразу приходит "(А)поллония" Варликовского или его же оперная "Алкеста", которую он недавно выпустил в Мадриде, но таких спектаклей очень много. Кто-то ищет актуальной визуализации классического текста, кто-то адаптирует сам текст. Но Богомолов вообще мыслит не сценическими образами, как "нормальный" режиссер (любой степени радикальности, включая и Бутусова, и того же Марталера), а драматургическими конструктами. Он использует обрывки текста для собственного сюжета. В его "пьесе" александрийский стих сбивается на четырехстопный хорей, который сменяется гекаметром, а на экране воспроизводятся прозаические титры, "снижающие", "абсурдизирующие" действие на сцене - это при том, что на сцене чаще молчат, чем говорят хоть что-нибудь. Стерильно чистая комната с балконом и окном, рядовая семья - мама, папа, взрослые сын и дочь. Их необязательно зовут Агамемнон или Ифигения - по ходу дела имена персонажей могут меняться. В основе "сюжета" - эпизод принесения в жертву Агамемноном своей дочери Ифигении ради возможности продолжить военный поход на Трою. Но сюжет не раскрывается последовательно. Главный герой спектакля, если уж на то пошло - время, которое то застывает, то скачет вперед-назад, то кружится, сворачиваясь в цикл, и снова размыкается.

Конечно, Богомолов до некоторой степени попутно еще и сознательно, не без злобы терроризирует быдлопублику, подначивает ее на протяжении всего спектаклями всевозможным способом, от продолжительных пауз, статичных "немых сцен", до невыхода исполнителей на поклон (за это Богомолову отдельное спасибо, поклоны, как и аплодисменты - жутчайший пережиток, но как же ждет быдлопублика момента, когда можно похлопать, покричать, и чтоб шуты ей кланялись! и ведь поклоны "ставят" зачастую с большей тщательностью, чем собственно спектакли, что давно замечено), вместо этого - титр "спектакль видимо окончен". Но подобные приемы доведены до логического предела в последней версии "Чайки", просто там все-таки "звезды" на сцене и язык для русских несколько более понятный, а когда выходят литовцы и молчат - такой испытание русским непосильно. Однако если в "Чайке" задачи более или менее к этой провокации и сводятся, то "Мой папа - Агамемнон" все-таки иного порядка вещь. Если уж искать ассоциаций, то спектакль напомнил мне не столько фантазии современных режиссеров на темы древних мифов, сколько, например, "Миранду" Коршуноваса, где два персонажа, отец и больная дочь, в обстановке позднесоветского быта пытаются не от избытка воображения, а выживания ради создать собственный, более приемлемый для жизни мир. Но у Коршуноваса в спектакле есть место эмоциям, чувствам, поэзии. У Богомолова все жестко и рационально, что мне как раз и нравится, хотя я могу понять тех, кому в спектакле не хватает "чувствительности". Смена эмоциональных состояний возникает разве что в серии эпизодов, где жена требует от мужа рассказа об обстоятельствах жертвоприношения - три повторяющихся сцены отбиваются титрами "прошел год". Универсальные литовские актеры вписываются в эту конструкцию, где как бы "нечего играть", с такой же легкостью (по крайней мере, кажется со стороны), с какой и в любую другую театральную эстетику.

Не то что сентиментальности, но и обычной минимальной гуманности режиссер в "Агамемноне" не допускает - может, для для внутреннего пользования и оставляет, но в структуре спектакля ей места нет. В конце концов, это всего лишь театр и здесь никто не умирает всерьез. При том что речь идет об убийстве дочери отцом. Сюжеты троянского цикла, связанные с линией Атридов, все построены на этом мотиве: отец убивает дочь, жена - мужа, сын - мать. У Богомолова сын тоже убивает мать, а она, рассердившись, ставит его в угол, причем эти события не обыгрываются, даже не проговариваются, о них скупо сообщают опять-таки титры и дело тем ограничивается. Зато на пересечении пафосных стихотворных диалогов и бесстрастных, ироничных прозаических титров, уточняющих, кто кого из героев заебал своими воспоминаниями, сюжет о том, что можно угробить родного человека ради призрачной абстрактной цели, начинает играть сам по себе, отражаясь с разных сторон "троянской стены": Агамемнон и Ифигения - с одной, Гекуба и Поликсена - с другой (случаи разные, но сходны в том, что девушки предназначены для ритуальной жертвы). Гекуба, впрочем, видит сон, и вообще это даже не Гекуба, а женщина на приеме у врача. Ну только что не Искра Судакова! - подумалось мне в этот момент, тем более, что перед спектаклем мы говорили с М.Д.Седых о Розове, в пьесах которого (ныне признанных "гуманистическими" и даже "духовными") мать, например, может подумать о том, что лучше б ее сын умер, чем вырос "бесполезным" для общества! И никому это не кажется дикостью - пьесы эти, "В поисках радости", "С вечера до полудня" и т.д. - ставятся вовсю, хотя это даже не античный миф, воспринимающийся сегодня с огромной долей условности, а как будто реальная жизнь, показанная на сцене. В связи с этим "мостик" от "Агамемнона" к "Году, когда я не родился" оказывается более чем уместным: гибель Прова в Афганистане (Розовым не предусмотренная, но логично додуманная Богомоловым) - вина его отца. Отцы и дети - волки и овцы.

Ифигения в спектакле смотрит "любимый сериал" - на экране показывают какую-то несвежую экранизацию евангельского сюжета о Страстях Христовых. На стене в комнате висит над столом Распятие. И в тексте постоянно возникает собор - действие (если можно так сказать) происходит в приморском портовом городе. Насколько для Богомолова осмысленны жертва в античном мифе и жертва Христа - тоже вопрос обсуждаемый, но человеческая жертва в мире современном для него, как для любого вменяемого индивида - самое обыкновенное людоедство. На этом людоедстве, однако, всегда стоит, как на пьедестале, любая фашисткая идеология (нацистская, мусульманская, коммуно-православная и т.п.), с которой Богомолов, собственно, и разбирается в "Агамемноне", так же как и в "Карамазовых", в "Идеальном муже", в "Годе, когда я не родился".
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments