Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

ровно в сумерки: Саша Соколов "Палисандрия" (2)


"А духота была - невозможная. Ведь экие прорвы людей сходились некогда в храмы по праздникам: пели, молились, плакали. Да и теперь еще ходят. Добрый, отзывчивый все же у нас в России народ. Таким народом и править-то совестно".

Дядя Лаврентий неслучайно повесился на часах, с чего Палисандр начинает свою хронику. Тип правления на родине Палисандра - "хронархия", опора "единственно верного Эмского времени". Орган управления - "орден часовщиков". Претендуя по возвращении на вакансию вождя, Палисандр предпочитает в обращении к себе титул "Ваша Вечность". И вернувшись, заявляет: "Безвременье кончилось". На последней странице книги "автора вырвало" - короткий эпилог, построенный на неожиданно сменяющих сатирический гротеск достоевско-гаршинских ассоциациях, мотивах безумия, самоубийства, завершается пассажем: "и, вращая стрелки вселенских часов - часов на мильонах небесных брильянтах в мильярды карат, - прихлынули в виде воспоминаний все остальные столетия". Под которым стоит дата и подпись: "год 2044, Дальберг". Особенности функционирования времени внутри повествования и обусловили и сам статус категории времени в описанной Палисандром реальности специфическую работу памяти рассказчика: "... Воспоминанье о будущем. Подобные воспоминания посещают вас много чаще, чем принято думать. Точнее, настолько часто, что мы научились их забывать задолго до посещения, заблаговременно". Мелким бисером, не всегда заметные, присутствуют в гротескно-пародийном образе коммуно-православно-советско-монархического Эмска такие детали реального позднесоветского быта, как "знакомые всем подоконники наших парадных подъездов".

"И пусть, в бесчисленный раз оглянувшись, я нахожу, что жизнь моя была бессюжетна, скучна и непередаваемо хаотична, а снов я, увы, не усматриваю в силу какой-то патологической ненаблюдательности, это не избавляет меня от необходимости упорядочить данное жизнеописание, изукрасить его, сделать удобочитаемым..." Соколов играет и с классической литературой 19-го века, но больше на языковом, нежели сюжетном уровне: "Мы шли на персидском судне "Звездочет Низами" рейсом Порт-о-Пренс - Гибралтар. Огибая Азорские острова с подветренной стороны, беспрестанно качало" - синтаксический трюк, отсылающий к прозе Толстого. В других случаях обнаруживаются скрытые (может и неосознанные для автора) "приветы" модернистам 1920-х годов, лично мне, например, пассаж "Там, снаружи, вступала в свои непосредственные обязанности весна. Она вступала в юродивую городскую природу, как боль в поясницу: внезапно - и словно бы навсегда" напомнил прозу Олеши.

Александр К.Жолковский ставит "Палисандрию", впервые напечатанную в 1985 году, выше ранней, но более популярной "Школы для дураков", в чем как филолог-структуралист, конечно, справедлив: "Школа", при всей изощренности стиля - достаточно бесхитростная и трогательная повесть с вполне ясным сюжетом и прозрачной символикой -

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1455878.html

тогда как "Палисандрия" - многоуровневая игра не только в стиль, но и в жанр, захватывающая огромные пласты истории и литературы, причем не только русскоязычной. И хотя Набоков вроде бы отзывался о Соколове в превосходных степенях, "Палисандрию" называть "русской "Лолитой" уместно разве что в рекламных целях (несмотря на то, что в тексте Соколова "Лолита" напрямую упоминается в одном ряду с "Мадам Бовари" и "Манон"), по сути же, если так уж необходимо найти ей набоковский аналог, то сравнивать следует с "Адой", только в "Аде" языковые игрища усложняются еще и интерлингвистическим аспектом - "Палисандрия" в этом смысле чуть попроще, чтение романа не требует ни владения в совершенстве основными мировыми языками, кроме того, на котором он написан, ни развернутых комментариев, толкующих каждую строчку на полстраницы - вменяемый читатель в состоянии разобраться в загадках текста самостоятельно, а комментарии автора служат дополнительным игровым приемом и номинально принадлежат самому рассказчику-повествователю. Тут есть, правда, более принципиальное различие с "Адой" Набокова:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1290048.html#

Структурные и сюжетно-тематические аналогии у Набокова и Соколова легко проследить не только по этим двум книгам. Прежде всего - общая для обоих специфика взаимоотношений автора с персонажем, символика двойников и близнецов (двойники на пути Палисандра возникают за каждым углом:
год, месяц и число рождения Незабудки совпадают с Палисандровыми, на что он акцентирует внимание: "Ровесники!" Изумился я. "Но какие разные судьбы"; про постоянные обращения к воображаемому будущему биографу нечего и говорить лишний раз); конкретнее в "Аде" и "Палисандрии" - мотивы детской сексуальности, совращения и инцеста; ну а кроме того - особый интерес к природе времени). Также аналогии на уровне жанровых форм: и "Ада", и "Палисандрия" - своего рода антиутопии, а точнее, аллегорический памфлет на вполне определенные современные писателям социально-исторические реалии, хотя и разработанный слишком мудрено, чтоб сатирический план воспринимался в первую очередь, а не как приправа к чему-то более значимому; Эмск, описанный в "Палисандрии", инабоковская Терра отсылают к одному и тому же явлению; "Ада" - семейная хроника, и герой "Палисандрии" тоже много внимания уделяет своему роду, что неудивительно, учитывая, кем он якобы доводится Григорию Распутину и Лаврентию Берии. Самая очевидная и яркая тема "Палисандрии", травестирующая и выворачивающая наизнанку набоковский мотив влечения к малолетним - "растление престарелых", который, конечно же, уводит в раннее детство героя и связывается с еще одним важным мотивом "Ады", инцестуальным: лишившая маленького Палисандра "невинности" нянька Агриппина, признается рассказчик ближе к концу повествования - его родная прабабушка А.А.Распутина-Книппер.

И все же "Ада" окольными путями литературных экспериментов уводит читателя далеко в область воображаемого, тогда как "Палисандрия" приводит обратно, и не просто на грешную землю, а в страну конкретную и узнаваемую, где к Андропову и Брежневу, Молотову, Маленкову, самоубийце Берии и безвременно почившему в результате невинной детской шалости дяде Иосифу добавляется, например, такой персонаж, как патриарх Алексий, а еще Шаганэ-Джуна, и упоминаются Романовы. Замечательный пример, каким образом отражаются исторические факты, преломленные через сознание Палисандра, в его повествовании: "Иосиф встретил Надежду, когда она была фигуранткой императорского варьете. Подружились, сошлись характерами, решили венчаться. Возникло неожиданное препятствие: против церковного брака вообще и в особенности выступали троцкисты. Тогда, чтобы не дать нежелательной пищи для политических кривотолков, повенчались тайно, а Троцкого под благовидным предлогом выслали в Уругвай, где он и почил от укуса тарантула".

На каждом шагу отклоняясь в подобные побочные сюжеты, магистральная линия "Палисандрии" то крутится лентой Мебиуса благодаря тому, что причины и следствия, прошлое и будущее постоянно меняются местами, то рвется, то распадается на побочные (предыстория Шаганэ или судьба Брикабракова, который, бежав из Эмска, в результате оказался в Ливии, возглавил там революцию и прославился под именем Каддафи (развязка этой сюжетной линии, впрочем, по понятным причинам в книгу хронологически не вместилась). Герой-рассказчик мимоходом упоминает - в связи с их вниманием к собственной персоне - Василия Аксенова и Эрнста Неизвестного, а также Окуджаву; в Стокгольме гастролирующее проституированное "оно" сталкивается с самим Сведенборгом, а в Норвегии - с "закоренелым авангардистом" Беккетом. Курится "Дым Отечества" - сорт сигарет, названный так, по мнению начитанного Палисандра, в честь романа Тургенева. Рассказчик, не дожидаясь (и опасаясь, видимо, никогда не дождаться) пристального внимания воображаемого исследователя, и комментирует, и рецензирует себя сам (самая крупная глава, "Книга послания", представляет собой реконструкцию рассказчиком предполагаемого будущего отзыва на многотомный автобиографический труд, важнейший с его точки зрения литературно-исторический памятник "этрусской" культуры, и одновременно как бы краткий его пересказ, где повествователь порой говорит о себе в третьем лице) - ускользающий образ героя-рассказчик существует постоянно на стыке разных его ипостасей и чем дальше, тем более фиктивен. Что лично мне не мешало воспринимать эту фикцию отчасти всерьез и достаточно эмоционально, вспоминая по ходу своего самого любимого литературного героя - Орландо из романа Вирджинии Вулф. А вот Эмск, одновременно средневековая и советская Москва, сегодня задним числом не может не вызывать ассоциаций с Сорокиным. Особенно что касается венчающей "книгу послания" триумф долгожданного возвращения Палисандра в Эмск, его преисполненный изуверски спародированного пафоса "гоголевский" монолог о России, перетекающий в восторженный гимн самому себе, сдобренной показной скромностью: "Уже подъезжая к вокзалу, на крыше которого колыхался плакат "Дальберг - совесть нашего человечества", продиктовало последний тезис: "Культ моей личности всячески пресекать". Хотя Сорокин супротив Соколова все равно что сорока против сокола, и "Палисандрия", этот "цветок просвещенной искренности" - несомненно, сатира, но сатира такого качества выделки, что после Соколова не захочешь читать ни Пелевина, ни Быкова, ни тем более Сорокина.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments