Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

Александр Тарасов-Родионов "Шоколад"

"Что-то нудно и жестко чесалось внутри подсознания"... - ну разве не прелесть?! Но настоящая прелесть советской литературы 1920-х годов в том, что в ситуации, когда упразднены, отброшены и даже растоптаны не только этические, но и поэтические каноны, очень трудно отделить обыкновенную графоманию (а в 1920-1930-е, так же как в 1990-2000-е, писать взялись все, кому ни лень) от стилистических экспериментов, успешных, продуктивных, предвосхищающих новые художественные открытия, и неудачных, провальных, тупиковых поисков. Сегодня невозможно объяснить рационально, почему, например, чудовищная "Как закалялась сталь" на долгое время задержалась в списке хрестоматийных сочинений:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1399103.html?nc=14#comments

тогда как ничуть не менее благонамеренная беллетристика "посла Советского Союза" (впоследствии) Александры Коллонтай оказалась списана в утиль вместе с произведениями репрессированных авторов:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1324293.html?nc=6#comments

Тарасов-Родионов если остался в истории мировой и русскоязычной литературы, то прежде всего казусом с участием Набокова, которого он как сталинский агент пытался в 1931 году в Берлине склонить к "возвращению на родину", но облажался и выставил себя тогда в смешном свете. Набоков, естественно, никуда не вернулся и знал, что возвращаться некуда, а отправился в противоположном направлении, благодаря чему и пережил на сорок лет своего "уговорщика" - Тарасов-Родионов же поспешил обратно в СССР, где его, "старого большевика", которому лично Сталин давал в 1921-м рекомендацию для восстановления в партии (вообще его дважды исключали, сначала за "покаянное письмо" Временному правительству летом 1917-го), упертого до маниакальности радетеля "пролетарской" и "партийной" литературы, к тому же с опытом следовательской работы в ЧК, в 1937-м, как и всех его единомышленников-подельников, заклеймили, арестовали и расстреляли.

Между тем задолго до встречи с Набоковым в Берлине писатель и партийный деятель Тарасов-Родионов прогремел с повестью "Шоколад", опубликованной в 1922 году и потом переиздававшейся неоднократно, но только до начала 1930-х, а потом снова лишь в 1990-е. Это несмотря на то, что уже сразу после публикации автора критиковали даже соратники-коммунисты - за излишнюю апологию террора и расстрелов, да что там, лично Ф.Э.Дзержинский, зная, что сюжет "Шоколада" имеет под собой реальную подоплеку, а его герой Зудин - конкретного прототипа из петроградской ЧК, говорят, заметил однажды: "не надо обобщать". В этом - еще одна специфическая особенность литературы 1920-х годов: самая "правоверная" по тогдашним меркам революционная коммунистическая литература может сегодня показаться, и "Шоколад" не исключение, пасквилем на большевиков, очернением революции и чуть ли не обвиненительным заключением - что, конечно, лишь "обман зрения". Просто, опять-таки в силу отсутствия догмы, уже мифологической, то, что поначалу казалось верным и полезным, необходимым с точки зрения революционной целесообразности, быстро попало под запрет: привычный и не вышедший из обихода до сих пор революционно-героический канон формировался, оформлялся и формулировался уже во второй половине 1930-х, когда вдруг оказалось, что Бабель не воспел, а оклеветал красную конницу, не говоря уже про Веселого с Пильняком, и каким-то чудом уцелел от разгрома Фадеев, хотя его "Разгром", если вчитаться - просто дюжина ножей в спину революции. Чего сам Фадеев, разумеется, не осозновал, как не осознавал себя "врагом народа" и Тарасов-Родионов, пока его официально не схватили "ежовые рукавицы".

В "Шоколаде" большевистской чрезвычайкой руководят в основном евреи и латыши (как оно и было в действительности - но как не могло быть в литературе после середины 1930-х), расстреливают пачками, и все это подается даже не как трагическая неизбежность, но как героическая решимость, с гордостью и пафосом. Главный герой Зудин должен был расстрелять вместе с остальными и гражданку Елену Валентиновну Вальц, балерину легкого поведения, случайно замешанную в заговоре агентов Савинкова. Принимая во внимание ее невиновность, товарищ Зудин не только выпустил гражданку Вальц на свободу, но и трудоустроил ее переписчицей к себе в ЧК. А гражданочка-то сохранила связи и с белогвардейцами, и, что сказалось на обоих роковым образом, с британским агентом Хеккеем. Получив от него полпуда шоколаду, Вальц поделилась с Лизаветой, женой Зудина, и его детьми. Напрашивалась к Зудину в любовницы - безуспешно. А потом занялась вымогательством и получила 20 фунтов золотом за освобождение безвинно просидевшего четыре месяца в чрезвычайке буржуйского сына. Тем временем лучший чрезвычайный товарищ Абрам Кацман погиб в перестрелке, его латышский коллега Дагнис был ранен - все это прибывший расследовать дело Зудина товарищ Шустрый поставил Зудину в вину, хотя виновен тот был лишь в молчаливом и небезоговорочном согласии на "шоколадное" (а также "чулочное" - Вальц подарила Лизавете еще и пару чулок) приношение.

Шоколад в данном случае выступает, конечно, метафорой "старого быта", сладкого, липкого, пачкающего. Запачкался, не устояв перед сладеньким, и товарищ Зудин. Очевидно, что навязчивость символики чести писателю не делает, но, с другой стороны, в этот период Замятин и его круг литераторов развивают идею "интегрального образа". Шоколад, при всех оговорках о посредственности (мягко говоря) повести Тарасова-Родионова - именно такой образ. Характерна для своей эпохи и стилистика прозы Тарасова-Родионова. И речь персонажей, и авторская речь то и дело сбивается на хромой гекзаметр - ритм должен придавать эпический размах происходящему. Очень забавно выходит, когда марксистская, классовая идеология и риторика выражается через приемы, заимствованные из символистской, декадентской прозы:

"Разумеется, я не святой и в сердце моем есть обычные грубые чувства. Все, что свойственно людям - не чуждо и мне. Но зато есть, Елена Валентиновна, во мне то, что Вы не поймете - как бы Вам объяснить? - чувство класса. Это дивный, вечно живой и могучий родник. В нем я черпаю все силы, из него только пью я и личное, высшее счастье". И в продолжение отповеди - совершенно прекрасный пассаж: "Много сладкого есть кое-где шоколада, но он чужд нам, к нему не привык я совсем, своей мягкостью он нам только мешает в жестокой борьбе, а коль тк, нам его и не нужно. Я надеюсь, теперь Вы поймете меня, не сердясь, что стать милым для Вас - для меня невозможно. Значит, будем отныне собою владеть и, незлобно простясь, мы останемся с Вами, как были - друзьями!"

Ритма мало, и ритмическую прозу авторской речи пробивает то и дело на внутренние рифмы, отчего повествование превращается в какую-то и впрямь "фантастическую" не повесть только, но поэму: "Опустивши головку в колена, Вальц беззвучно зубАМИ кусала платОК, а в сердечке все ширился горький, горячий комОК и расплылся слезАМИ. Она медленно встАЛА, ничего не сказАЛА, и, стиснувши губы, молча вышла, притворив за собой мягко дверь". Еще более характерный абзац: "Небо набухло холодною вАТОЮ. Мохнатыми пухлыми хлопьями плюхает снег на панЕЛЬ. У подъезда скрежещут железной лопАТОЮ, счищая намерзший капЕЛЬ. Флаги нависли линялыми трЯПКАМИ. Кроет их мокро лепными охАПКАМИ белою лапой метЕЛЬ.
- В чем же цЕЛЬ? - теплым паром струится доверчивый робкий вопросик.

При такой как будто бы "изощренности" стиля от каждого пассажа за версту несет похабнейшей графоманией, которая в соединении с идеологическим начетничеством даже по пролеткультовским понятиям самого дурного фанатизма кажется вдвойне дикой: "Разве он, председатель могущественной чрезвычайки большого города, не кажется порою сам себе жалким кузнечиком, дерзко залезшим на верхушку огромнейшей пихты, откуда его вот-вот сдует стеклянный вихрь взбешенного капитала". По-моему, "стеклянный вихрь взбешенного капитала" еще круче "чешучегося подсознания". А, к примеру, "свежие родники мозгов" - того хлеще!

Сегодня могут удивлять (и чего совершенно невозможно представить в литературе о военном коммунизме и гражданской войне 1930-х и последующих десятилетий) явно наличествующие в "Шоколаде" при всей его агрессивном агитационном запале неуместные, казалось бы, в революционной прозе религиозные коннотации. Но даже Маяковский в "Мистерии-буфф" использует, травестируя, библейские образы. Про Пильняка нечего и говорить - я сам четыре года разбирался в евангельской и апокалиптической подоплеке его прозы тех же лет, когда вышел родионовский "Шоколад". Революция в начале 1920-х осознается, причем независимо от оценок событий, двояко - как конец старого света и рождения нового, весть о ней - это Евангелие и Откровение одновременно. Даже у Тарасова-Родионова, при всей его идейной зашоренности, общая тенденция не может не проявиться если не в авторской речи, то хотя бы в речи персонажей, и носителем "благой вести" о новой жизни выступает, конечно же, товарищ Зудин из ЧК:

- Вы говорите как будто из евангелия...
- Евангелие здесь ни при чем. Мы помощи с неба не ожидаем! Сами как боги!
(...)
- Мне показалось, - говорит ему Вальц, - что в евангелие и в Ваших словах звучит одинаковая мысль о совершенстве существа самого человека: враг - внутри. Как же тогда достичь совершенства?
- А совсем ведь неглупая баба: так в точку и бьет, - изумляется Зудин.

Да что там евангельские мотивы, когда, пусть хотя бы и как краска, характеризующая врагов революции, в "Шоколаде" проскальзывают такие вот мещанские сплетни: "Ленин Троцкого сам зарубил косарем, вот ей богу, не встать мне с этого места.. шу-шу... мой племянник вчера лишь приехал из Москвы, сам все видел, он служит в Кремле в Наркомпроде". Самое смешное, что в 1922 году казавшаяся гротеском, сплетня оказалась пророческой, и Троцкого-таки зарубили, и именно что по распоряжению главы партии, только уже не Ленина. Да и для самого автора "Шоколад" с его апологией массовых расстрелов независимо от конкретной вины отдельного казненного оказался тоже пророческим, вплоть до того, что товарищ Шустрый, он же Южанин, ведущий расследование дела Зудина с откровенно обвинительным уклоном, не в пример обвиняемому, старому большевику - бывший меньшевик, как и сталинский генпрокурор А.Я.Вышинский, подводивший под "вышку" старых большевиков пачками. Когда главный герой "Шоколада", матерый революционер и опытный чекист, попадает под трибунал, он оказывается в полной растерянности: "Так, значит, остается погибнуть, даже не пискнув о своей правоте,не крикнув зарезанным голосом на всю ширь человечьего мира, загораясь мечтовой надеждой, что найдется где-нибудь чуткий жалобный отзвук, хотя бы пока потаенно затерянный в слепых еще зернах, имеющих в будущем лишь народиться новых людей со свежими бурями чувств, со свежими родниками мозгов?!"
- Чего же вы теперь хотите? - произносит вслух Зудин.
- Торжества революционной справедливости, больше ничего!
- Но разве такая существует?
- Это мы посмотрим!"

О "революционной справедливости" Зудин рассуждает в связи с отданным им приказом расстрелять сотню арестованных в ответ на убийство товарища Абрама Моисеевича Кацмана. Расстрелянные были буржуями, но конкретной вины даже перед советской властью за ними не было, и Шустрый в числе прочих пунктов вменяет Зудину этот приказ - отвергая все остальные наветы, Зудин этот пункт принимает с гордостью и разражается целой филиппикой в защиту своего, а точнее, коллегиального решения, доказывая, что мстить надо не отдельным личностям, а классу, в этом и состоит истинно марксистский подход. Так, во всяком случае, думал следователь Тарасов-Родионов в 1922-м году, изменил ли он суждения к 1938-му, по понятным причинам никому не известно.

"Шоколад" имеет жанровый подзаголовок "фантастическая повесть", что тоже не до конца понятно, поскольку повесть вроде бы "реалистическая". Фантастический элемент в ней, однако, присутствует вставной притчей "сюрреалистического" (если корректно употребить это понятие) толка. Уже арестованный и почти приговоренный Зудин видит что-то вроде наваждения, и этот морок в качестве вставной новеллы расписан в более чем развернутую аллегорию противостояния труда и капитала в международном масштабе. Вначале Зудин как бы со стороны наблюдает себя юным подмастерьем, которого унижает и избивает злобный хозяин, а рядом работает иностранный пролетарий Ганс, в более чистых условиях, и тот получает за свой труд немножко шоколада, поэтому не спешит убивать своего господина, хотя тот мало того что большую часть шоколада жрет сам, так еще и запивает его шампанским (представления о "сладкой жизни" в литературе "голых годов", конечно, самые фантастические - то рябчики с ананасами, то шампанское с шоколадом), а Ганса заставляет не только работать, но и участвовать в драках, которые затевает с другими такими же зажравшимися господами.

Понятие об "интегральном образе", введенное в 1920-е годы Замятиным и ключевое для литературы высшего сорта тех лет, на удивление актуально и к графоманским поделкам вроде "Шоколада". В данном случае "шоколад" - не просто метафора, это именно образ, определяющий не только сюжет, но и стиль, с позволения сказать, произведения. В "видении" Зудина шоколад выступает мерилом капиталистического социального устройства, в его реальной жизни именно шоколад становится причиной морального "падения" героя: получив полпуда шоколада от английского шпиона и своего давнего, еще дореволюционного ухажера Хеккея, Елена Вальц, освобожденная из-под ареста и трудоустроенная письмоводителем в чрезвычайку Зудиным, малую толику приносит его жене и детям в отсутствие самого Зудина, жена сладкий липкий подарок для детей вместе с тонкими чулками для себя лично принимает, узнавший об этом Зудин возмущается, но не умеет настоять, чтоб сомнительное подношение вернулось дарителю - и далее, когда уже выясняется, что Вальц шантажировала родню арестованных от его имени, считает, что как раз с шоколада и начался его крах. Он пытался "стряхнуть с себя паутину подлго буржуазного быта" - однако "шоколад оказался сильнее". Это очень занятный момент, потому что для Тарасова-Родионова и идеологии, которую он представляет, шоколад - не средство, которым пользуется зло (капитализм, буржуазия), но само материальное воплощение этого зла и есть. Что тоже, в общем, довольно смешно даже по тогдашним понятиям, и непосредственно в тексте масса противоречий обнаруживается на сей счет: к примеру, убеждая Ганса вместе накинуться и перебить хозяев, Зудин в своем сне обещает ему, что победив капитал, шоколад можно будет есть вдоволь, а не столько, сколько хозяин от себя захочет выделить. Хотя логически следовало бы предположить, что никакого шоколада в новом счастливом мире не будет вовсе. Плюс к этому выморочному сюру присутствует в тексте еще и описание сна Зудина, но более лаконичное и более реалистичное - однако и там опять про шоколад: Зудин встречает на дороге крестьянина и уговаривает его поделиться последним хлебом, потерпеть-поголодать, пока идет борьба за трудящихся, зато потом хлеба можно будет поесть вволю, крестьянин готов поверить и отдать последнее, но вдруг обнаруживается, что в карманах Зудина слипся шоколад...

Еще один этап зудинского видения - встреча с негром-рабом на плантации, где под присмотром вооруженной "белокурой бестии" негры выращивают какао-бобы. Понятно, что рабовладение в данном случае - метефора, как и все остальное. Тем не менее картина нарисована Тарасовым-Родионовым во многих отношениях замечательная. В своем видении Зудин обращается к негру как к брату, а тот зовет его "масса", хозяин". Зудин опровергает предположение - мол, я не "масса", я не ем шоколад. И предлагает черному брату, как до этого брату европейскому, сообща перебить хозяев. Негр еще больше, чем Ганс, сомневается:

"Кто же будет тогда давать нам эти чудные вещи?! - И он восхищенно подбросил ожерелье из толстых глиняных бус, покрытых голубой глазурью, висевшее на его черной потной груди.
Зудин горько усмехнулся. - Мы сделаем тебе много лучше и больше. Только скажи, разве ты не хочешь быть свободным? А если хочешь, давай уговорись с остальными собратьями, условься о священном знаке, по которому все мы сразу же кинемся вместе, как звери, на этого сероглазого бестию с кольтом. И тогда я достану тебе много, много голубых, лиловых и синих бус, таких, каких ты любишь, а у тебя ничего не возьму..."; "Значит, ты не масса? ты не ешь наш шоколад?" - верит ему негр, а потом снова обнаруживается, как и в эпизоде воображаемой символической встречи с крестьянином, что у Зудина все тот же проклятый шоколад припрятан.

Показательный момент: Зудин обещает негру-рабу таких же бус, какие тот получает за бобы от "белокурой бестии", только лучше и больше. При том что бус у него, конечно, нет - он раба обманывает, чтоб скорее, эффективнее подвигнуть его на убийство хозяина. И это вовсе не ошибка, не литературная недоработка горе-писателя, о чем можно говорить отдельно, это - элемент осмысленной идеологии. Далее он развивается на финальном этапе в также воображаемом "диалоге" Зудина с условно-обобщенной "толпой", которую надо поднять на революцию, а толпа хочет не революции, она хочет "французской булки", и Зудин обещает ей булку. Толпа поднимается, а булки все нет как нет.
"- Где же булка?
- Товарищи, вы слишком нетерпеливы. Вы встали всего лишь на первую ступеньку. Запаситесь выдержкой и злостью к врагам".
Зудина же не волнует, когда получит толпа свою вожделенную булку и доживет ли до этого счастливого часа конкретный представитель той толпы, до индивидуализации у Тарасова-Родионова дело вообще принципиально не доходит, толпа остается толпой. А вот с героем происходят определенные изменения: "...Ты становишься пульсом, сердцем, мозгом этой святой и великой толпы. И ты можешь с ней делать величайшие сказки чудных подвигов... Только гляди, сам не ошибись"

Революционная романтика, доведенная до гротеска, героический абсурд: ницшеанский герой-вождь, увлекающий массу, одновременно и поклоняющийся ей, ее боготворяющий, и расчетливо обманывающий ту же самую толпу из тактических соображений. Как мог автор подобного опуса надеяться "упропагандировать" Набокова на возвращение в СССР (ну ладно кого другого!) - немыслимо. Однако все это - не плод графоманской фантазии отдельно взятого самозванного литератора. Вышедшая в 1922 году повесть - прекрасный (в своем роде "прекрасный", конечно) образчик идеологии вполне конкретного сорта - то, что позже назовут, а назвав, заклеймят как "троцкизм". Неудивительно, что "Шоколад" многократно переиздавался в 1920-е, но последний раз - в 1931 году, и потом - никогда до 1990-х. Тарасов-Родионов в достаточно уродливых, если подходить с мерками художественного вкуса, но практически совершенных в некотором смысле формах представляет своим "Шоколадом" апологию троцкизма, причем на момент первой публикации еще не до конца сформулированную, теория "перманентной революции" и представление о "массе" как инертной и аморфной толпе, нуждающейся в решительных и беспощадных вождях, оформится в полноценном виде позже, и окончательно - уже после смерти Троцкого, у левацких европейских философов 1960-70-х годов, а зримым и наиболее ярким ее воплощением в социальной реальности станет опыт полпотовской Кампучии. Но это все потом. Пока же, в 1922 году, Тарасов обосновывает теоретически мировоззрение, жертвой которого ему предстоит стать самому и довольно скоро.

Зудин, как и следовало ожидать, приговорен к расстрелу. Об этом ему сообщает товарищ Ткачеев. Сообщает следующим образом:
"Мы рассуждали просто, так же, как ты. Виновности нет. Нет никакой виновности. А с другой стороны, так вот оставить - нельзя. Надо что-то сделать, и сделать жестокое, страшное, иначе все наше дело погибнет. Ты понимаешь - не мы, а наше дело! И дернула тебя нелегкая пожалеть эту бабу. Мало ли этой жалкой сволочи досталось нам по наследству. Ведь ты же старый революционер!? Ты должен глядеть только в главное, и поэтому - мимо бы, мимо. Но, разумеется, мы тебя не виним".
Тот же Ткачеев между делом сообщает: "Вальц и Павлов уже, наверное, расстреляны сегодня утром". То есть о гибели Вальц, с пространного истеричного внутреннего монолога которой, отчаявшейся и, в общем, формально, юридически (по старым меркам, отжившим, неактуальным для революции) невиновной арестантки-балерины, начинается повесть, здесь сообщается вскользь, через запятую и даже с неуверенностью, до такой степени мало волнует автора ее судьба, хотя именно она играет ключевую роль в сюжете и роковую в судьбе Зудина. Но именно Зудин - единственный главный герой "Шоколада", а не Вальц:

"Мы убиваем тебя, чтобы спасти наше дело, и крепко жмем тебе на прощание твою старую честную руку" - говорит Зудину товарищ Ткачеев. Вряд ли в 1938-м Тарасову-Родионову "на прощание" жали его "старую честную руку", но многие большевики первого призыва, уничтоженные в период сталинского православно-монархического реванша 1930-40-х годов, воспринимали репрессии как раз в таком ключе, об этом же, собственно, написана "Слепящая тьма" Кестлера, но это потом, много позже. А Тарасов-Родионов, еще ничего не подозревая насчет собственного будущего, уже предвидит, и вернее, чем кто-либо. Необходимость жертвы, осмысленная в мифопоэтическом ключе - распространенный в литературе 1920-х годов мотив, наиболее ярко выраженный Багрицким: "Чтоб земля суровая кровью истекла, чтобы юность новая из костей взошла". О том же - вся проза Пильняка рубежа 1910-20-х годов:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/2012/01/24/

Зудин, как впоследстии кестлеровский Рубашов (Бухарин), принимает решение однопартийцев как должное, понимает его целесообразность, и только для жены, которая остается одна с двумя детьми и памятью об опозоренном муже, выдумывает байку: мол, его навсегда отправляют с партийным заданием в Австралию, в обстоятельствах строгой конспирации. Жене, простой бабе Лизавете, принять это трудно - а Зудин неумолим: "Какой вздор ты мелешь, а еще жена революционера! Гордись, что твой муж бросает семью, родную страну, быть может, надолго, быть может, навсегда, чтоб на другом конце света бить своею острою киркою мысли и дела по цепям, оковавшим всех нас". Австралия у Тарасова-Родионова - эвфемизм того же сорта, что сталинские "десять лет без права переписки", которые потом получат не только сам автор "Шоколада", но и куда более значительные его коллеги - и Пильняк, и даже гениальный Бабель. Но почти за двадцать лет до того Тарасов-Родионоу уже утверждает: поделом. "А сколько есть честнейших товарищей, которые так охотно подбирают только из любви к искусству все эти объедки шоколада, всех этих балерин, чтоб бережно хранить эту рухлядь, этот мусор минувшего, как святую культуру прошедшего, катятся в ней, как сыр в масле, и не замечая в орлином гнезде пауков. И для этой "культуры" вырывается, может быть, последняя черствая корочка у тысячей новых, еще неизведанных худеньких жизней... (...) А может быть, - подумал Зудин - найдутся и такие, и работой и бытом оторвавшиеся от масс одиночки, - чем черт не шутит? - что начнут мудрить и придумывать, как бы спасти революцию... от масс, от рабочих, от бунта, и додумаются... до балерин с шоколадом"; "Как не крикнуть всем этим старьевщикам дерзко и смело в лицо, да так, чтоб крик этот раздался б кровавой пощечиной?";
"Нет, пусть эта ничтожная, жалкая личность вопьется нам всем в мозг, как отвратительный клещ, и станет отныне символом предательства, низости, подлости по отношению к честнейшему и чистейшему делу постоянной и вечной революции ради счастья всех обездоленных людей. В этом упрямом и вечном движении вперед и только для будущего, и только для счастья несчастных, - весь коммунизм и ради этого стоит и жить, и погибнуть".

И таки погибли, все погибли. Ах, шоколад проклятый, никак не избавиться от старых привычек, старых вкусов... А ведь не избавились, наоборот, шоколада стала меньше и делить его стали жестче уже при жизни автора повести, а чем дальше - тем страшней. Про повесть же и про Тарасова-Родионова забыли. Да много было в 1920-е годы всякой разной "литературы" подобного рода. Но все-таки и она по-своему может быть любопытна, в том числе сегодня, ведь православная утопия от троцкисткой отличается только риторикой и бутофорией, по сути - то же настоятельное требование бесконечных жертв во имя неосуществимого тотального рая на земле. "Шоколад" Тарасова-Родионова еще может сгодиться к читательскому употреблению - и чисто поржать, и не только. Внутри подсознания по-прежнему что-то нудно и жестко чешется.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments