Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

прерафаэлиты в ГМИИ

Подзаголовок "викторианский авангард" звучит броско, парадоксально и, наверное, в каком-то смысле оправданно не только с коммерческой и пиаровской, но и с культурологической точки зрения. Хотя по-моему совершенно очевидно, что кватроченто - это китч, и для этого не надо быть авангардистом, тем не менее эстетическая идеология прерафаэлитов и сегодня актуальна, радикальна, некоторые ее положения, и особенно в нынешнем русскоязычном, православно-фашистском контексте, могут прозвучать как ересь, в том числе социально-политическая, а не только художественная. Так что нехай будут авангардисты викторианские, как их не обзови, а выставка, даже меньше половины от лондонского варианта, получилась роскошная. Некоторые вещи очень известные, слишком известные - из постоянной экспозици Тейт, откуда почти все экспонаты и приехали: тут и "Офелия" Миллеса, и "Беатриче" Росетти. Кое-что совсем недавно показывали на другой британской выставке в ГМИИ, посвященной Уильяму Блейку и его времени, в частности, полотно "Любовь Данте" Росетти. Но все равно это выставка-открытие, по меньшей мере из числа тех, что значительно расширяют представление о предмете: что из себя представляют прерафаэлиты - более-менее понятно, но такого уровня произведений в таком количестве и лондонские музеи в постоянных экспозициях не держат.

Сортировка картин по тематическим разделам - ход несколько популистский, потому что тематический критерий всегда условный, а в данном случае особенно. К примеру, можно выделить, конечно, группу работ, связанную с темой труда, быта, семьи, в общем, "передвижнического" толка, благо и написаны они в ту же эпоху, что какие-нибудь "Бурлаки на Волге", но эстетика ведь совершенно другая, и что важнее, другая философия искусства. К примеру, "Дробильщик камней" Генри Уоллиса не о тяжкой жизни эксплуатируемого английского пролетариата призван поведать миру, а "Пробудившийся стыд" Уильяма Ханта (с изображением содержанки, всплакнувшей под звуки песенки на коленях у папика) - не только об угнетенной роли женщины в буржуазном обществе, социальный мотив если и присутствует здесь, то как материал для метафоры. "Приказ об освобождении" Миллеса, где отпущенный на свободу солдат разбитой шотландской армии обнимает жену и ребенка - тоже далек от антимилитаристской агитки, художника явно больше волнуют чувства персонажей, чем предыстория их семейной драмы. Даже в нарочитой аллегории Брауна "Труд", где богатые бездельники демонстративно насмехаются над работниками, больше отстраненного философствования, чем общественного пафоса. Еще более спорный момент - расположившейся на одной из галерей "пейзажный" раздел, где под одну гребенку причесаны вещи совсем уж несовместимые. Таинственно-печальный "Дом с привидениями" Ханта, не лишенные философичности, но все же вполне бытовые по сути и относящиеся, если уж на то пошло, скорее к "трудовым" сюжетам, чем к "пейзажным", картинки "Сенокос" и "Уборка зерна" Брауна, мистико-аллегорическая "Долина вечного покоя" Миллеса (пейзаж с кладбищем, где монашки копают могилу, и лопата в женских руках, роющая яму для мертвеца - это очень сильно), "Муж скорбей" Уильяма Дайса (сюжет, который мы бы привычно описали как "Христос в пустыне" - ничего себе пейзаж, выходит, главный персонаж здесь - пустыня, а Христос - ну так, фигура в пейзаже?!), зарисовка Уильяма Дэвиса "Охота в Бидстон-Хилл" и наряду с прочим привлекше особое мое внимание полотно упомянутого уже Дайса "Залив Пигуэлл в Кенте", где изображена семья (семья самого художника, насколько я понял) на каменистом пляже, а над морским побережьем - хвост падающей кометы. Ассоциации с "Меланхолией" Триера можно было бы посчитать субъективными, если не иметь в виду, что один из кадров пролога "Меланхолии" с Кейт Хадсон стилизован и мизансценически, и колористически под "Офелию" Миллеса, на выставку также из Лондона приехавшую - вряд ли тут можно говорить о случайных совпадениях.

Если уж выделять на выставке какую-то особую тематическую группу, то это мог быть обширный блок работ на литературные сюжеты, начиная, разумеется, с хрестоматийных шекспировских, и заканчивая поэмами современных прерафаэлитам литераторов, творчество которых лично я, увы, практически не знаю, что восприятие живописных произведений, с ним связанных, серьезно обедняет, ну да ничего не поделаешь, в большинстве случаев даже имена писателей не говорят ни о чем, а куда там до содержания их книг. Хотя такое прекрасное полотно, как "Дочь дровосека" Миллеса, трогает и вне историко-литературного контекста: мальчик протягивает девочке ягоды клубники в ладони - этот эпизод, можно прочитать на этикетке (а заодно узнать, что клубнику художник писал с натуры, сам покупал ее на рынке), взят из сочинения, в 19-м веке в Британии известного, а сегодня вспоминаемого разве что в связи с его живописным отображением. С Шекспиром проще - даже не читая подписи можно опознать в персонажах полотна "Двенадцатая ночь" Деверелла Виолу, Орсино и шута Фесто, а на чудесной картине Миллеса "Ариэль завлекает Фердинанда" угадать соответствующий момент из "Бури" (Ариэль, правда, изображен почему-то зеленым, вместе с другими духами воздуа того же прозрачно-салатового оттенка - но художник так видит, в конце концов). Чуть сложнее с героями и сюжетами "Меры за меру" - к "Марианне" Миллеса и тюремной сцене "Клаудио и Изабелла" Ханта требуются комментарии. На картине Брауна "Лир и Корделия" младшая дочь склоняется над спящим отцом-королем и т.д. и т.д. Про "Офелию" снова упоминать излишне. Помимо героев поэм и пьес, героями полотен становятся и сами литераторы. Необыкновенно выразительна "Смерть Чаттертона" Уоллиса - про Чаттертона я слышал, когда увлекался писаниной Питера Акройда (пока не понял, какое это фуфло), у которого есть о нем роман, умерший, как мы сказали бы сейчас, от передоза 17-летний поэт-мистификатор, на полотне он - погибший романтик. Иного плана вещь - "Семена и плоды английской поэзии" Брауна и как эскиз к ней - "Чосер при дворе Эдуарда Третьего", причем полотно с Чосером - довольно крупных размеров (в образе Чосера позировал Росеттти), поэт на нем читает "Легенду о Констанце", а королю и придворным дела до него нет; этот же сюжет помещен в центр аллегорического полотна куда меньших размеров (вероятно, один из вариантов, есть крупнее, но этот удобнее для "гастрольной" транспортировки), в левой от Чосера, "осеменившего" английскую поэзию, панели изображены старцы Мильтон, Спенсер и Шекспир, в правой - юноши Байрон, Поуп и Китс. Один из витражей Берн-Джонса также посвящен родоночальнику английской классической поэзии - "Спящий Чосер".

Множество работ вдохновлены настроением рыцарских романов и вообще духом средневековья, каковым оно понималось во второй половие 19-го века, еще больше - библейскими мотивами, причем, как мне, может быть, только показалось, для прерафаэлитов ветхозаветный Израиль, Палестина времен Иисуса и средневековая Европа - эпохи одинаково условные и друг другу близкие, поскольку все они противопоставляются викторианской современности, всем им присуще начало неземное, надмирное, в отличие от приземленного буржуазного, непоэтичного 19 века. Выставку, собственно, и открывает показательно Росетти с его "Благовещением", напротив которого висит раннеренессансное полотно Ботичелли аналогичной тематики из собрания ГМИИ - что позволяет увидеть не только истоки творческой манеры прерафаэлитов, но и осознать мировоззренческое сродство (в этом плане академическая живопись 19-го века наследует, конечно, итальянскому "высокому Возрождению", и т.н. "реалистическая" с ее социальной критикой, между прочим, тоже). Хотя вот картина Форда Мэдокса Брауна "Возьмите вашего сына, сэр", тоже вроде бы на религиозный сюжет "дева и младенец", даже по нынешним временам выглядит вызывающей с ее пугающе-гротескным решением мотива. Религиозная подоплека, даже в евангельских, а тем более в исторических сюжетах, у прерафаэлитов далека от средневековых канонов, какой бы интерес к эстетике Средних Веков и Предвозрождения они не питали. "Гугенот в день святого Варфоломея отказывающийся надеть отличительный знак католика" Миллеса - сцена прощания влюбленных разных вероисповеданий. Его же "Христос в родительском доме. Мастерская плотника" - в первую очередь семейно-бытовая история, а не священная. Равно как и "Иисус, омывающий ноги Петру" Брауна, и "Родители находят юного Иисуса в храме" Ханта. Религиозную, с одной стороны, средневековую, с другой, линии продолжают выставленные в ниже витражи Берн-Джонса, почти все - с изображениями ангелов, упомянутый "Спящий Чосер" - вещь отдельная. Еще один подраздел того же направления - внушительная подборка акварелей Россети, неброских на первый взгляд, но замечательных: средневековая тематика, рыцарские, литературные мотивы - "Могила Артура", "Карлайлская стена", и т.д., также соседствуют с библейскими, ветхозаветными и евангельскими, заимствованными из священного предания, перекликаются с ними: "Мария Назареянка", "Мария Магдалина покидает дом пиршества", "Видение Рахили и Лии Данте", "Свадьба св. Георгия с принцессой Саброй". Особая история - "Синяя комната" с запечатленной аллегорией музицирования. Женщина только как объект изображения - совершенно невозможное для современного западного сознания положение вещей, поэтому к Росетти примыкают две картинки Элизабет Элеонор Сиддал, хотя забавно, что их героини выступают в традиционном для них амплуа, это прекрасные дамы воображаемой рыцарской эпохи, не больше и не меньше.


Декоративно-прикладным искусством обычно "разбавляют" основную экспозицию, а здесь можно только пожалеть, что этот раздел столь скуден, потому что и шпалера, и расписной сундук, привезенные впридачу к картинам - абсолютно самодостаточные произведения высочайшего класса. Сундук, точнее, буфет 1860 года со стилизованными под средневековье росписями Берн-Джонса не тему "Дамы и звери" - глаз не оторвать, особенно от дамы с попугаями в центральной части. Именно в пространстве небольшого зала, где буфет и шпалера, выставлена великолепная "Прозерпина" Росетти, воспроизводящаяся на всей выпущенной к проекту печатной продукции, а симметрично к ней по другую сторону шпалеры Берн-Джонса - его же "Vespertina Quies" ("Тихий вечер"), самое прекрасное, на мой личный взгляд, произведение выставки - портрет девушке на фоне условного, подернутого дымкой итальянского пейзажа. И рядом - большие полотна Берн-Джонса "Храм любви" и "Любовь, ведущая пилигримма", навеянные средневековом "Романом о розе", как и многие другие картины прерафаэлитов.

Вообще женские портреты на выставке особенно прекрасны, в прерафаэлитской стилистике этот жанр приобретает особый смысл, а манера художников обретает наиболее совершенное выражение. Тут и "Монна Памона" ("Владычица яблок") Росетти, отсылающая косвенно к мифу о суде Париса, и его же вызывающе роскошная "Монна ванна" ("Тщеславная девушка"), и "Дольче фа ниенте", и "Sancta Lilias", и "Возлюбленная", навеянная библейской "Песней песней" (героиня в окружении девушек, в том числе нарядной негритянки на переднем плане), и, конечно же, "Беатриче", это все только Росетти, а еще "Ориана" Фредерика Сэндиса (по мотивам Теннисона), "Аурелия" Ханта, "Прекрасная Изольда" Уильяма Морриса, изумительные две вещи Артура Хьюза "Аврора Ли отказывает Ромни" и особенно "Апрельская любовь" (художник изобразил в голубом платье свою молодую жену, которой добивался пять лет) - почти всегда у прерафаэлитов, и прежде всего у самого Росетти, модель изображена в профиль, с распущенными волосами, часто рыжими. Почти все перечисленные портреты развешены по одной из сторон галереи, но и в основном зале не теряется среди жанровых полонет прекрасная "Невеста" Теодора ван Хольста.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments