Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

по былинам сего времени: "Князь Игорь" А.Бородина в Большом, реж. Юрий Любимов

"Если и можно назвать это "Князем Игорем", то не "Князем Игорем" Бородина" - услышал я от тех, кто пришел слушать второй состав (вернее бы аттестовать его по статусу большинства исполнителей главных партий первым) наутро после премьерного представления. Что уже автоматически провоцирует на дискуссию: что такое "Князь Игорь" Бородина - вопрос немногим проще проблемы авторства "Слова о полку Игореве" - когда я учился, литературоведы убеждали нас, заклиная академиком Лихачевым, в подлинности текста, а лингвисты, посмеиваясь, указывали на морфологические и лексические несообразности "Слова" с учетом знаний о древнерусском языке, сильно расширившихся за последующие с момента "обнаружения" данного "литературного памятника" два века и позволяющих обосновано предположить, что т.н. "памятник" - всего лишь фейк, состряпанный, хотя и весьма ловко, на рубеже 18-19 веков в круге известного выдумщика Мусина-Пушкина, с последующим уничтожением в своевременно случившемся московском пожаре всех следов якобы найденной рукописи. Юрий Любимов хотя и выносит пафосно титрами на занавес эпиграф "В начале было Слово", обращается и к литературному, и к музыкальном источнику с максимальной свободой, купируя целые номера, в том числе "шлягерные" - накануне Марина Тимашева рассказала мне про задуманный критиками в шутку "флэшмоб" - выбрать нужную паузу в оркестре и хором запеть выброшенную режиссером арию Кончака, один из немногих, между прочим, фрагментов оперы, полностью принадлежащих Бородину, включая оркестровку (к слову - Паата Бурчуладзе пел блекло, глухо, так что потеря оказалась невелика).

В любом случае применительно к "Князю Игорю" можно говорить не об "авторской" редакции (попытки реконструировать которую на научной основе имеют ценность скорее теоретическую, музыковедческую, культурологическую, и с театральной практикой связанные слабо), а о традиционной, исторически сложившейся - в этом смысле Павел Карманов и консультировавший его Владимир Мартынов лишь подхватывают дело, начатое в свое время Римским-Корсаковым, Глазуновым и Лядовым. Когда-то Любимов вместе с Альфредом Шнитке "покусились" на Чайковского в Париже, по поводу чего ортодоксальные советские муздеятели отправляли в правдивые советские газеты доносительские статьи - сегодня на музыкальную подоплеку обращают внимание меньше, чем на идеологическую (при том что во первых строках следует отметить оркестр Василия Синайского - Василий Серафимович и Александр Порфирьевич благодаря посредникам из прошлого и настоящего еще сильнее сблизились).

В принципе, Любимов по обыкновению последних лет мог бы обойтись и вовсе без антракта, уложив четырехактную партитуру в два часа сценического времени, включая и технические паузы, и неизбежный как "обязательная программа" вокально-танцевальный половецкий дивертисмент (восстановленная хореография Касьяна Голейзовского) - ведь на обе части "Фауста" Гете ему понадобилось еще меньше; но, наверное, до одноактного "Князя Игоря" и самая подготовленная публика пока что не дозрела (не говоря уже о том, что и буфету надо заработать, и историческое здание Большого продолжает после не столь давней реставрации функционировать прежде всего в "экскурсионном" режиме, значительная часть посетителей, необязательно туристов, приходит пофоткаться на фоне позолоты, а спектакли смотрит попутно, между делом). Так или иначе, с форматом "большой русской оперы" любимовский Игорь имеет мало общего. Во-первых, не очень-то она "большая" получилась после всех сокращений в новой редакции, а во-вторых, и не особенно "русская" в привычном понимании.

Я не застал предыдущую постановку Большого, осуществленную на пике 1990-х и в духе того времени, сколь помнится по телерепортажам, где говорилось, что Игорь и Кончак должны породниться через своих детей (не знаю, правда, можно ли телерепортажам доверять - сейчас, даже если удается выловить в "Новостях культуры" между отчетами с заседаний правительства и развернутыми зарисовками по итогам триумфальных европейских гастролей синодального хора с произведениями митрополита Иллариона скромный сюжет на театральную тематику, то складывается впечатление, что репортеры канала смотрят и слушают совсем другие спектакли, не те, на которые я хожу, и они лишь случайно точно так же называются). в Мариинском сохраняется, во всяком случае, сохранялась до недавнего времени архаичная героико-помпезная постановка (я еще и Ларису Гоголевскую в партии Ярославны слышал - это было ужасно), а сравнительно недавняя премьера Юрия Александрова в "Новой опере" отличалась небезынтересной с политической и историософской точки зрения исходной идеей, в чем-то перекликающейся с нынешней любимовской, но увы, до крайности уродливо и безвкусно реализованной:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1980803.html

Выстроив вахтанговскую инсценировку "Бесов" Достоевского в музыкально-концертном формате, Любимов оперу "Князь Игорь" в Большом ставит, как ставил бы спектакль драматический, идет от собственного взгляда, опираясь на материал, а не ломает себя под чужой авторитет. Свой рассказ о полку Игореве режиссер заводит «по былинам сего времени», а не по «замышлению Боянову», и не растекаясь "мыслею по древу" (самая затасканная фраза из "Слова о полку Игореве", между прочим, всего-то навсего сравнивает условного Бояна с белкой, скользящей по стволу, а эпентетический "ль" в слове "мысь" - просто ошибка переписчика либо одна из мелких шуток авторов подделки, для пущей доказательности ее подлинности), лаконично и динамично. Режиссер так лихо меняет местами первый и второй акты, что не возникает сомнений, настолько убедительна любимовская логика. Пролог он начинает с того, что воины выдвигаются в поход, толкая вперед телеги, явственно похожие на гробы, а женщины безуспешно стараются их остановить - и, отбрасывая партии второстепенных персонажей, завершает картину молниеносным "десантом" буквально сваливающимся на головы русским татар. В следующей картине среди половецкого стана валяются опрокинутые телеги как знак предопределенного изначально поражения. Супрематистский задник от Зиновия Марголина (круг солнечного диска, из желтого превращающийся в черный) и условные костюмы Марии Даниловой (с характерными шапками-ушанками), понятно, на историческую "достоверность" не претендуют, но особых пример "современной режиссуры", не считая десантирующегося на сцену под занавес первой картины миманса, в постановке Любимова нет. И тем не менее как в вахтанговских "Бесах" по Достоевскому у Любимова в невинно выдернутой из книги реплике "знает Липутин" достаточно цезуры после первого слога фамилии персонажа (которого во всех инсценировках романа, включая фундаментальный девятичасовой пересказ Додина, без потерь для сюжета игнорируют, а Любимов выводит чуть ли не на первый план), и намек понят, не надо никаких дополнительных "адресных" отсылок, так и в "Князе Игоре" при отсутствии в оформлении спектакля муляжей баллистических ракет и спецназа с живыми овчарками речь недвусмысленно идет пусть не о сиюминутном, но и не о псевдоисторическом событии, а о самой сущности российской истории, о ее цикличности, то есть о фактическом отсутствии - о том, прежде всего, что история никогда ничему не учит. Не проговаривая дословно, Любимов задает такой эстетический контекст, в котором вполне аутентичная фраза "все в Путивле за меня" из уст князя Галицкого не может не вызывать, как выражаются бывалые гэбисты, "неконтролируемые ассоциации". Приспешники князя Галицкого во втором действии (в результате перестановки эпизодов эта сцена следует сразу после антракта) заворачивают похищенную девку в раскатанное по столу полотно - говорят, такого сорта забавы вовсю практиковались на дачах сталинского политбюро, и правда аль нет, но успевший по молодости лет послужить в ансамбле НКВД Юрий Петрович, надо думать, знает об этом поболе многих. И уж наверное не случайно прибегая к титрам между картинами, он цитирует вместо литературного оригинала, который так эффектно можно было бы пустить на видеопроекции древним шрифтом (сейчас такое в моде) стихотворное переложение Николая Заболоцкого, чья драматичная судьба таким образом тоже присутствует эхом в спектакле.

Любимов в "Князе Игоре" полемично мыслит в русле модных "геополитических" категорий, но противопоставляет в лице Игоря и Кончака, русских и татар не Запад и Восток, а скорее Север и Юг, причем конфликтующие силы здесь
амбивалентны как исторически, политически, так этически. Тут не религиозное, по большому счету, и не цивилизационное противостояние - Игорь и Кончак, в сущности, родственные души, во всем сходные. Стертые до полного отсутствия цвета лики святых на иконах и барельефах вряд ли свидетельствуют об актуальности христианских ценностей для Игоря и его войска. А в таком свете издевательская скоморошина гудошников Скулы и Ерошки (Григорий Шкарупа и Юрий Маркелов) о князе, который погубил войско, приобретает содержательную, концептуальную значительность, не сводясь лишь к характеристике второстепенных полукомичных персонажей.

Опытный, мудрый, строгий и, соответственно, не чуждый цинизма и не чурающийся конформистских компромиссов с фигой в кармане ("Князь Игорь" - не исключение, что заметно особенно во втором действии), великий мастер, многое знающий и помнящий, Любимов не только вспоминает, он и пророчествует, ну или, по крайней мере, предостерегает."Милости хочу, а не жертвы" - такими титрами предваряет онфинальную картину, высказываясь уже совсем откровенно, от первого лица, но и тут не теряя иронии, не искушая иллюзиями, будто ему способны внимать всерьез. Милитаристскому пафосу в спектакле противостоит лирическая линия, опять-таки амбивалентная: Кончаковна и Ярославна (превосходные Анна Нечаева и Елена Заремба) каждая хотят удержать своих вояк при себе. Кончаковна по сюжету преуспевает больше, ну так она у Любимова и поет "мой милый", поигрывая хлыстом - этим хлыстом в предпоследней картине она защитит княжича от соплеменников (вообще при показательной статичности лирических сцен именно свидание Кончаковны с Владимиром Игоревичем мизансценировано особенно живо, ханская дочь призывает княжича, укрывшегося за одной из все тех же опрокинутых военных повозок, похлопывая по бортику руками - он боится гнева своего родителя, она своего ничуть). Однако с возвращение Игоря очередной исторический круг замыкается, снова звучит "слава, слава", снова в бой, покой нам только снится, тут же наготове и батюшка с потиром, благословить на новый поход, и опять на волю вырвется насилье, и опять ночь кругом и горя изобилье, и опять на хвалу хула.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments