Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

"Небесные странники" по Аристофану и А.Чехову в "Ленкоме", реж. Марк Захаров

Сочетание Аристофана с Чеховым даже по понятиям сегодняшнего театра, где каких только бульдогов с носорогами не скрещивают (иногда получается здорово, иногда ужасно - смотря кто химичит, Богомолов или Еремин), несколько неожиданное - Захаров находит нужным объясняться: мол, крупные драматурги разных эпох обнаруживают сходство мыслей и слов... На самом деле у Чехова есть рассказ под названием "Птицы бездомные", не у Антона, правда, Павловича, а у старшего брата его Алекандра, публиковавшегося под псевдонимом Седой и подзатерявшегося в истории среди более знаменитых брата и сына (актера и режиссера Михаила Чехова), и что любопытно, речь в рассказе идет о странствующих театральных артистах. Отталкивался ли Захаров от этого факта или что-то угадал случайно - неизвестно, но его драматургическое решение не выглядит экзотической причудой, оно естественно и органично.

Изгнанные афиняне (спектакль открывается стилизованной под роспись на античной амфоре пластической прелюдией) приходят к царю птиц Удоду, когда-то бывшему человеком, и тот отправляет их в путешествие - изучать, но отчасти и провоцировать людей. Людьми этими оказываются персонажи чеховских рассказов, но в отличие от другого спектакля-путешествия по прозе Чехова, "Маски и души" Любимова, построенного по принципу бриколажа, на свободных субъективных ассоциациях, композиция "Небесных странников" Захарова выстроена рационально, может и чересчур, местами до схематизма. Используя "Птиц" Аристофана в качестве условной рамочной конструкции, а из рассказов Чехова извлекая отдельные сюжетные мотивы и развивая из по собственному усмотрению, Захаров за основу основной фабулы берет историю Дымова и Ольги Ивановны из "Попрыгуньи", но к началу второго акта расщепляя ее, в линию Ольги Ивановны включает эпизод из "Хористки" (ревнивая жена неверного мужа обирает доверчивую любовницу - правда, этот кусок в большей степени служит формальным "противовесом", утяжеляя линию Ольги Ивановны, чтоб сохраняла равновесие с более содержательной линией Дымова), а Дымова приводит, делая их старыми друзьями, к Песоцкому из "Черного монаха", знакомит его с Татьяной и таким образом до некоторой степени отождествляя с Ковриным.

Все это подается в спектакле по-ленкомовски ненавязчиво, в формате, приближенном к эстрадному шоу, со световыми спецэффектами (яркая вспышка в начале действа буквально ослепляет), с танцами (хореограф-сорежиссер Сергей Грицай), с музыкой (по традиции живого инструментального ансамбля). О серьезном, важном, волнующем его Захаров говорит как бы между делом - но внятно, на человечьем языке, а не на птичьем. Хор-кордебалет птиц, небесных странников - отчасти метафора театра, любого искусства и вообще, так сказать, интеллектуальной, творческой деятельности - здесь выступает отнюдь не мерилом, не эталоном "вечных ценностей", а часто наоборот, бестолковой шумною толпою - во всяком случае, спасения от "мерзостей жизни" и несовершенства человеческой природы в "святом искусстве" Захаров не ищет: "Птицы могут ласкать небо, странствуя под облаками, но могут обернуться злобными тварями" - говорит Дымову Песоцкий. Из тварей самая злобная в спектакле - телеграфист Чикильдеев, карикатурный "буревестник", в котором неизвестно чего больше, невежества, безумия или просто глупости. Тем не менее "попрыгунья" Ольга Ивановна увлекается художником Рябовским, который этого "буревестника" сделал своей моделью и чуть ли не до статуса "музы" возвысил. Единственный же нормальный, земной человек в этой стае - доктор Дымов, сыгранный Александром Балуевым.

За последние несколько лет в труппу "Ленкома" нередко приходили "звезды", которым так и не довелось выйти на сцену этого театра. А Балуев, казалось бы, совершенно иной сущности, чем обычна востребована Захаровым, актер, не просто идеально вписался в новый его спектакль, но стал его эмоциональным и смысловым стержнем - именно исполнитель, а даже не его персонаж. Балуеву удается соединить психологическую глубину с ироничной дистанцией по отношению к герою. Остальные действующие лица, будь то безымянные "птицы" во главе с царем Удодом, чья увенчанная голова постоянно появляется и торчит из разных щелей абстрактно-геометрического пространства постановки, вписанного как бы в картинную рамку, но изломанную, потерявшую правильную форму, превратившуюся в сюрреалистическую головоломку без начала и конца (художник - Алексей Кондратьев), или персонажи хрестоматийных чеховских рассказов, глубины не предполагают по замыслу, разве что к финалу Ольга Ивановна (Александра Захарова) приближается к Дымову, все прочие, и Песоцкий (Сергей Степанченко), и Рябовский (Виктор Раков), и тем более "буревестник" Чикильдеев (Иван Агапов), не говоря уже про колоритную эпизодическую роль Анны Якуниной, той самой "ревнивой" аферистки-жены - просто характерные маски. Дымов же еще чуть-чуть - и повторил бы судьбу Рагина из "Палаты № 6", но эту повесть Захаров оставляет в стороне, слишком уж она печальная, ему же, несмотря ни на что, хочется за героев порадоваться и чтобы они тоже радость обрели. Только уже не на этом свете.

Двигаясь к Чехову со стороны противоположной, нежели Кама Гинкас в "Черном монахе", "Даме с собачкой" и "Скрипке Ротшильда", Захаров приводит чеховских героев к тому же краю бездны, когда и прыгнуть страшно, и зацепиться не за что. Однако Гинкасу проблема видится принципиально неразрешимой, не только в "Черном монахе", но и во всех его постановках последних лет двадцати: отказ от личной свободы или падение в безграничную свободу равно оборачивается утратой собственной индивидуальности, человек превращается либо в скотину, растение, растворяется среди однородных явлений, либо в маньяка, безумца, убийцу, которого отторгает не только социум, но и космос. У Захарова с Чеховым, да и вообще с материалом, будь то хоть сам отец комедии Аристофан, отношения более доверительные, как будто "свойские", и героям он всегда оставляет какой-никакой выход, отдушину. "Небесные странники" связаны с предыдущими работами Захарова, с "Вишневым садом" (и не только образом сада, возникающего также и в "Черном монахе", и тоже на грани утраты), и с "Пер Гюнтом" (прежде всего темой ответственности человека за собственную судьбу, а также мотивом путешествия как испытания), но на материале рассказов Чехова и в концептуальной рамке античной комедии те же самые задачи получают решение, с одной стороны, более простое, с другой, менее однозначное. Спасибо, Чехов, спасибо, птица.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments