Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Потрогай музыку" в "Гараже", Коровин и Урманче на Крымском валу, Шагал и Фешин в Инженерном корпусе

На билетах первой выставки "Гаража" в новом помещении, точнее, в новом пространстве, потому что помещения как такового нет, есть площадка на прилегающей к парку Горького территории и посреди нее разбит временный павильон, состоящий из пяти отсеков, оговаривается, что максимальная продолжительность сеанса - 1 час 15 минут, но это на случаи большого наплыва посетителей, а среди рабочего дня таковых немного. Но мне не то что часа с лишним - и получаса оказалось более чем достаточно. Правда, я очевидно не принадлежу к целевой аудитории проекта - я раз в семь старше наиболее благодарного потенциального гостя Мобильного музея музыки из Дюссельдорфа. Выставка предполагает в обязательном порядке интерактив - а я этого ужасно не люблю, особенно когда интерактив не дает никакого художественного эффекта или опыта, а представляет собой чистой воды аттракцион. Может быть, в формате перформанса с участием самого создателя музея Михаэля Брадке это выглядит иначе. Но когда сам ходишь по отсекам и стучишь колотушками в разные трубки и плитками - надоедает очень быстро, практически сразу. Причем хваленый "металлофон", самый большой на выставке предмет, где по окружности развешаны самые разные металлические предметы, от разнокалиберных трубок до кастрюль, также и самый бессмысленный - ну постучал сначала в колесо, потом в трубку, а дальше то что? Чуть более занятная штука - "чудесный преобразователь голоса", но его лучше осваивать вдвоем - переговариваться в микрофон и слушать в наушники искаженный звук, одному тоже неинтересно. "Оркестр великанов" - довольно остроумная придумка именно в целом, как концепция, но где взять столько "великанов" сразу? А в их отсутствие, если, опять же, самому по очереди обходить и дергать за струну, меняющую тембр под весом тела, давить на педаль, регулирующую звук барабана, толкать поршень гигантской флейты и т.д. - ну никакого удовольствия. Попытался поиграть на ксилофоне - но только некоторые дощечки дают хоть сколько нибудь похожий тон, а другие расстроены жутко, мелодии не выходит, а зачем тогда просто грохать по доскам? Литофон, где звук дают каменные плиты, и вовсе немузыкальный инструмент, отдельные мраморные квадраты позволяют извлекать довольно звонкий звук, но большинство - слишком глухой. Бутылочная конструкция - да, ничего, но таких же много везде, в том числе самодельных - сколько угодно. Пожалуй, примечательнее всего остального - валик, на котором можно, втыкая в соответствующие пацы деревяшки, составить мелодию, как для музыкальной шкатулки, и извлечь ее, вращая педали (вспомнился "Городок в табакерке" Одоевского). Но, в общем, к современному искусству данный проект имеет разве что косвенное отношение. Трогать тут есть что - дуть, крутить, етить-колотить, но музыки в этом нет нисколечко.

Ну ладно колотушки с бутылками. А как меня разочаровала выставка Коровина в Третьяковке на Крымском валу! Вроде большая по размеру экспозиция. Но я в вспоминаю крошечную, на две комнатки, выставку Коровина в галерее "Даев, 33" - и даже та оставила более приятное впечатление. Тут всего вроде много - а выставка кажется неполной, бедной, и в то же время избыточной. Странно, что она организована на основе исключительно внутрироссийских собраний и музеев т.н. "ближнего зарубежья" - правда, многие вещи приехали издалека, из Алма-Аты, из Минска, из северных областей РФ. Понравилось и то, что принцип организации экспозиции - в большей степени тематический, нежели хронологический, хотя открывают ее, как положено, ранние работы 1870-1890х годов, и прямо у входа - полотно "Бумажные фонари", примечательное тем, что это портрет жены художника, хористки Анны Фидлер, с китайскими фонариками в руках. Вообще в раннем разделе преобладают портреты, и именно женские, в том числе княгинь Голицыной (1886), Орловой (1889), Тенишевой (написанный в Талашкине в 1899), а также несколько портретов Любатович. Но ранний Коровин слишком вторичный и малоинтересный, при том что именно в этом разделе есть предметы, непохожие на привычные коровинские полотна, например, картина "Неудача", 1866, написанная в традиционной "передвижнической" манере, изображающая крестьянского мальчика с ружьем, только что выстрелившим, но судя по его взгляду в небо, мимо цели, предвосхищает соцреализм Решетникова и Пластова, а "клюквенное" панно "Северная идиллия" 1892 года с девками в кокошниках и пастушком, средь травы играющим на дудочке, напоминает Васнецова. Между пейзажей из путешествий затесался "С.И.Мамонтов во Флоренции" 1888 г. - Коровин ездил в Италию вместе с ним. В разделе 1900-х годов женские портреты уступают место мужским - венгерского художника Риппл-Ронана (1912), следователя Чичагова (1902), Ивана Морозова (1903). Сразу несколько, но в разных разделах и разного периода, портретов Шаляпина, с которым Коровин был очень дружен. Наиболее интересным на выставке мне показался портрет 1911 года, сделанный в Виши - Шаляпин благодушный, простецкий, совсем не монументальный. Театр Коровина представлен неплохо - многочисленными эскизами к операм и балетам ("Сказка о царе Салтане", "Садко", "Дочь фараона") и, что особенно здорово, реконструированным оформлением 2 и 3 акта "Золотого петушка" для постановки в Виши 1936 года, невзрачный пейзаж ущелья с мертвыми костями и терема, утопающие в зелени, соответственно. Костюмы в витринах удачно дополняют экспозицию театрального раздела и она смотрится убедительнее всех остальных. Вот эскиз фриза "Старый монастырь", выполненный для дягилевского проекта, занимателен разве что как факт, как самостоятельное произведение он совсем невыразителен. Из тематических "отсеков" живописи самый интересный, пожалуй, связан с оформлением павильона Крайнего севера на торгово-промышленной выставке Нижнем Новгороде 1896 г. и примыкающие к нему чуть более ранние "северные этюды" 1894 г (последние - из Саратова, Рязани и частных коллекций). Огромные и непохожие на остального Коровина панно - "Белые медведи", "Ловля рыбы на Мурманском море", "Охота на моржей", и более традиционный "Базар у пристани в Архангельске". В ту же тему - норвежский пейзаж "Гаммерфест. Северное сияние" 1894 г. Деревенские пейзажи из Охотино (Владимирская губерния), соединяющие передвижнические темы (крестьянский быт и т.п.) с импрессионистской техникой меня совсем не увлекли. Крымские и прочие южные пейзажи хороши, но слишком привычны и приелись, не говоря уже про хрестоматийные парижские бульвары. Хорошая подборка женских портретов в интерьере составила раздел "Ноктюрны". И натюрморты роскошные, преобладающие мотивы - цветы и рыбы. А вот автопортрет - один единственный на выходе, 1838 года, практически предсмертный, то есть: благообразный седобородый старец. На мой вкус живопись Коровина в том виде, в каком она представлена в данной экспозиции, кажется чересчур декоративной. Она ослепляет светом, красками, порой режет глаз, но для глаза, который любит, чтоб его "резали", это настоящее пиршество, а для ума ничего не обнаруживается, да и для души, если честно, тоже.

И насколько же по-другому воспринимается выставка Шагала в Инженерном корпусе! При том что концептуально она куда более сомнительна, чем коровинская. Подзаголовок "Истоки творческого языка художника" предполагает обнаружение взаимосвязей искусства Шагала с повседневностью, его окружавшей, но эти взаимосвязи в экспозиции поданы плоско и грубо: среди работ Шагала - витрины с предметами еврейского обихода, религиозного и светского, рядом с полотном "Парикмахерская" - инсталляция с зеркалом и стулом, возле акварели "Детская коляска" - настоящая детская коляска начала 20 века из Музея истории евреев России (есть в Москве такой музей? никогда не слышал, надо у Феликса поспрошать, уж он-то наверняка знает). Весть этот антураж придает выставке неуместный этнографический привкус, а к пониманию творчества Шагала ничего не добавляет, скорее даже обедняет восприятие. Показ слайдов на видеомониторе сопровождается то еврейской музыкой, то песнями Эдит Пиаф, поскольку экспозиция складывается в основном либо из самых ранних произведений, 1910-х и даже 1900х годов, либо из позднейших, коллажей 1960-1970-х, вещей других периодов совсем по чуть-чуть. К тому же выставка, как указано в комментариях, проводится в рамках "перекрестного года русского языка и литературы во Франции..." - я не понял, что это такое, не говоря уже о том, что на выставке нет ни одного экспоната из Франции, есть из Швейцарии, из Лихтенштейна, но из французских собраний, национальных или частных - ничего. И при всем том каждая, буквально каждая вещь, вплоть до самой невзрачной крошечной литографии - прекрасна, превосходна. Открывают экспозицию листы из цикла иллюстраций к биографической книги Шагала "Моя жизнь". У меня, кстати, есть иллюстрированное издание "Моей жизни", купленное когда-то по дешевке благодаря типографскому браку. Написанная в 1922 году, то есть, оглядываясь задним числом на всю биографию Шагала, практически в самом начале его жизни, особенно творческой, она посвящена, естественно, в основном детству и ранней молодости. На картинках - родня, зарисовки Витебска и Лиозно, домики с животными на крышах, как полагается, рождение, похороны, автопортрет с домом вместо шляпы на голове. Первый живописный автопортрет, 1914 года, на фоне витебского дома, следует прямо за стеной с иллюстрациями к "Моей жизни", на нем - щеголеватого вида молодой человек, почти мальчик. Автопортрет 1920 года - уже совсем иной, хотя лицо художника по-прежнему светлое, и кудри на месте. Очень много портретов Бэлы, в том числе замечательная "Бэла на мосту", "Земляника. Бэла и Ида"; потрясающие портреты матери, бабушки, сестры. Есть очень странный и занятный недописанный автопортрет с нимбом - на картоне, из частного собрания. Еще один автопортрет - печальный профиль на фоне окна с букетом роз. А самый ранний из представленных автопортретов - в помещенном под стекло витрины вместе с блокнотами юношеских стихов рисунок в альбоме 1911 года. На ранних рисунках - не только родственники, другие местечковые персонажи - метельщик, шарманщик, уличные музыканты. Карандашный рисунок "Наш медовый месяц" 1915 года - две составленные железные кровати со смятыми постельными принадлежностями. Но семейно-бытовой местечковой темой дело не ограничивается. Совершенно неожиданная вещица "Святое семейство" 1912 года с бородатым и бесполым младенцем-стариком на руках у родителей посреди привычного местечкового унылого пейзажа. Замечательные иллюстрации к "Мертвым душам" Гоголя, выполненные в 1923-1925 гг. по заказу Воллара, на одной из работ изображен сам Шагал с Гоголем, причем они склонили головы в разные стороны, на другой они втроем с Волларом. Иллюстрации к Библии, над которыми Шагал работал позже в течение нескольких десятилетий - оплакивающий Сару Авраам, Ной и голубка ковчега. Иллюстрации к басням Лафонтена - это уже начало 1950-х. Эскизы к "Падению ангела" (1934). Крупных полотен на выставке немного, некоторые из них интересные, как эскиз "Триумф музыки" к росписям Метрополитен-опера или "Пара в шляпках" (1959), а некоторые не очень, как ню "Обнаженная над Витебском" середины 1920-х годов из частного собрания, оставляющая впечатления вторичности и заказухи, созданной без вдохновения, хотя несколько небольших литографий этого же периода, продолжающих ранние витебские мотивы, неплохи. Выставка вовсе не претендует на статус ретроспективы, однако творчество Шагала, пусть и представленное фрагментарно, здесь явлено в самых разных его ипостасях - видеоинсталляция на основе витражей для синагоги в Хадасе, мелкая пластика, изразцы, роспись столового сервиза... Но совершенно потрясающие, наряду с ранними семейными портретами - французские коллажи: "Арлекин" (куда ж без него", "Клоун с зеленой козой", "Танцовщица на лиловом фоне", "Фантастическая деревня"... Мир этих коллажей - радостный, праздничный, игровой, совсем не напоминающий о меланхолии ранних полотен и рисунков, где даже праздник (если речь идет о религиозном празднике в еврейской семье - среди прочих на выставке есть картина на эту тему, правда, уже 1925 года) пронизан если не печалью, то суровой сосредоточенностью. Однако этот мир цирка и танца - полностью вымышленный, фантазийный, поэтический, тогда как в начале творческого пути поэзия на полотнах Шагала прорастает сквозь быт, скудный и сам по себе не особенно живописный. Помимо коллажей, последние десятилетия Шагала представлены графикой - замечательный чернильный автопортрет со скрипкой 1954 года, где скрипка приложена к губам автора-модели, как флейта, и черно-белая, но такая яркая "Радость жизни" 1965-1970 (эта и еще несколько вещей - из лихтенштейнского фонда).

Нынешняя выставка Шагала в Инженерном корпусе по площади значительно меньше проходившей здесь же несколько лет назад большой его ретроспективы, занимает всего лишь боковое пространство второго этажа, и отдельно от нее располагается лишь стенд с хронологией жизни и творчества, но кажется более насыщенной и целостной, чем дорабатывающая последние дни юбилейная, к 150-летию со дня рождения, выставка Николая Фешина, под которую отведены все помещения третьего этажа. Одновременно на Крымском валу сделали выставку одного из учеников Фешина, татарского художника Баки Урманче к его 115-летию. Выставка Урманче - на первых двух этажах здания на Крымском валу, не очень большая, художник типично советский, с "национальным" уклоном, половину экспозиции составляют иллюстрации к сочинениям Габдуллы Тукая, остальное - сначала портреты передовиков производства и пейзажи цветущей Советской Татарии, а затем, в перестроечные годы (репрессированный за "национализм" в начале 1930-х художник жил долго и до всего дожил), работы с исламскими мотивами (впрочем, наверное, для сына муллы это органично). У Фешина же в Лаврушинском выставка очень обширная - но такая же неинтересная. Доэмигрантский период просто скучный - это либо портреты и ню, написанные в модной для начала 20 века манере "под Серова" (хотя сам Фешин был учеником Репина), либо совсем скучные и второсортные пейзажи. При том что в первые годы после революции, в 1918-м, Фешин успел написать и портрет Ленина, он, в отличие от своего друга и соредактора по сатирическому журналу Бродского, революционную тему не продолжил (а в 1910-е годы отдал должное "борьбе трудового народа" и их с Бродским картины цензура даже изымала из экспозиций), более того, преодолев значительные трудности, выехал в 1923 году в США, естественно, навсегда. (Освободившуся его казанскую мастерскую, кстати, занял как раз Баки Урманче). В Нью-Йорке Фешин сразу встретил Бурлюка, и два его портрета, особенно "Бурлюк, читающий лекцию" - может быть, самые занятные вещи на этой в целом довольно скучной выставке. Бурлюк, так и не покинувший загнивающий запад ради осуществившейся на родине мечты футуристов, при всех своих левых взглядах выглядит самодовольным позером, с мясистым носом, оплывшим лицом - один его друг про таких писал: "ешь ананасы, рябчиков жуй..." Вообще в экспозиции, претендующей, в отличие от шагаловской, на ретроспективный характер, численно произведения доэмигрантские (из собрания по большей части Казанского музея, а также из Питера, причем больше из Академии художеств, чем из Русского музея) явно преобладают, и даже написанные в Америке полотна взяты в основном из российских собраний, немногие и не самые значительные приехали непосредственно из США, но дело даже не в этом, а в том, что с переездом в Америку стиль Фешина, его техника почти не изменились: мазки стали чуть сочнее, колорит темнее, краски гуще, а в остальном все то же, что и в Казани, и в Петербурге. Тематика, конечно, местная - "Таосский знахарь" (1926), "Мексиканский мальчик" (1945-47), но, как вспоминала дочь художника Ия Фешина, "индейцы были очень похожи на татар" - правда, татарская тема почему-то на выставке отсутствует в дореволюционном разделе, при очень большом количестве полотен, связанных с бытом чувашей и марийцев. Отдельный закуток как бы реконструирует Таосскую мастерскую Фешина 1920-х годов, но там всего несколько работ, и среди них - написанный на листе фанеры "Бравый индеец" из собрания "Музея американских индейцев и западного искусства Эйтельорга" Индианаполиса. Дореволюционный раздел открывает ранний портрет Фешина, американский период как бы закрывает поздний, после 1948 года написанный, и поразительно, насколько при изменившемся внешнем виде модели остался стабильным - я бы сказал, закосневшим - стиль автора.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments