Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Художественная концепция истории и революции в малой прозе Бориса Пильняка 1919-1921 гг.


Помимо тысячелетнего исторического цикла, структуру художественного времени рассказов определяют также суточный и календарный циклы.
Суточный цикл организует сюжетное время рассказов, их внутреннюю хронологию. Сюжетное время рассказа “Наследники” равно одним суткам – от утра до следующего утра: “В семь часов, когда еще синяя муть, просыпается генерал Кирилл Львович, надевает бухарский халат с кистями и, запалив свечку от лампады, идет в нужник <…> В приземистые оконца, в тяжелых шторах, идет синяя муть” (с.129). Конечная точка сюжетного времени рассказа – поздняя ночь, незадолго до наступления утра: ”Над степью, над Волгой, над городом идет ночь, идет мороз. В мезонине тоскуют Ксения и Елена. Генерал не может уснуть, Константин приходит поздно, бесшумно пробирается к Леонтьевне. В окна дома идут синие лунные пласты света.
Водопровод за ночь промерз и лопнул” (с. 135).
Аналогичным образом в суточный цикл укладывается сюжетное время рассказа “Тысяча лет” – от поздней ночи незадолго до рассвета (время приезда князя Константина) и до раннего утра следующего дня (время его предполагаемого ухода): “Брат приехал ночью, ночью же говорил с Вильяшевым <…> Свечи не зажгли” (с.135); “На рассвете брат Константин разбудил Вильяшева.
Константин зажег на столе свечу, прошелся по комнате, и Вильяшев поразился: на стену выбеленную известкой, преломленная сквозь синий рассветный свет, упала синяя тень брата, удивительно синяя, точно на стену пролили синьку, и брат, князь Константин, показался мертвым” (с. 140).
Примечательно, что событийная наполненность различных периодов суточного цикла неодинакова. В дневное время суток герои практически не веду активной жизни: Расторовы сидят в своем разрушенном доме, занавесив окна тяжелыми старинными шторами, перебирают старое тряпье и вспоминают прошлое; Вильяшевы – поодиночке – бесцельно бродят в степи в ожидании вечера, бродят “кругом”, то есть их движение ненаправленно – только так можно перемещаться в замкнутом пространстве: “Младший Вильяшев увидал братца еще раз вечером – оба бродили весь день кругом, по суходолам. Говорить было не о чем” (с.135). Однако с наступлением вечерних сумерек герои словно оживают: “В небе взошел месяц. Звезды стали четкими, черствыми. Снега сини. Волга пустынна. Место у Старого собора глухо, безлюдно. Мороз кует, сковывает. Барышни Ксения и Елена, Сергей, генерал - идут к дому, кататься со взвоза на салазках. Константин уходит в город, в клуб кокаинистов <…> Генерал стоит у крыльца. Сергей втаскивает наверх салазки, садятся трое в ряд,- Ксения, Елена и он,- и мчатся по скрипучему снегу вниз на волжский лед. Санки летят стремительно, и в этом стремительном лете, в снежных брызгах и скрипе, в колком, захватывающем дыхание морозе, - Ксении грезится счастье: обнять, обнять мир! благославить жизнь!” (с.134). Герои “Наследников” катаются на салазках ночью, в глухом, безлюдном месте – только так “живые мертвецы” еще могут ощутить свою связь с жизнью, с природой. Герои “Тысячи лет” тоже встречаются только вечером в безлюдном месте возле древнего могильного кургана, после бессмысленно, поодиночке проведенного, словно и не прожитого вовсе, дня, и разговор их происходит тоже ночью. “Брата Вильяшев встретил у кургана. Небо налилось вечерним свинцом, березки и елочки под курганом стали призрачны и тяжелы. Несколько минут весь мир был желтым, как болотные купавы, позеленел и начал быстро синеть, как индиго. Запад померк лиловой чертой, в долине пополз туман, прокричали пролетавшие гуси, простонала выпь, и стала весенняя ночная тишина <…> Брат, князь Константин, шел прямо к кургану, в кепи, в английском своем пальто с поднятым воротником, с тростью на руке. Подошел и закурил…” (с.137).
Таким оразом, время активного существования героев – от заката до рассвета, от вечерних сумерек до утренних. Это маргинальное, сакральное время, время нечистой силы, оживших мертвецов. Так же организовано сюжетное время “Метели”. Как и в “Наследниках” и в “Тысяче лет”, это время – ночь: ”Ночь. Метель. Баня: холодно в бане…” (с.165).Как и другие “живые мертвецы” в рассказах, дьякон ведет ночной образ жизни. Однако эта ночь не поддается обычному хронологическому измерению, она безразмерна:”Март или октябрь – все равно дьякону.<…> В бане нет часов” (с.165).С точки зрения внутренней. личной хронологии дьякон проводит в бане одну ночь, до рассвета: “Утро в тот день пришло в баню снятым молоком, окна банные стали, как бумага… <…>
Дьякон: Кот убег. Кот сожрал восемь фунтов конины. А Гликерия девять фунтов родила. От озорства!.. Матка, беги. – Васька, беги, сукин кот! – желаю записаться в Российскую коммунистическую партию большевиков и служить буду верой и правдой. Желаю из бани выйтить!” (с.184). В пятой главе “Метели” сюжетное время тоже укладывается в суточный цикл: в начале мы видим повествователя вечером, сидящего за чаем в собственном доме, куда ночью, после полуночи, придут коммунисты из дома за рекой: ”А ночью, глубоко за полночь, - к вою ветра, к шумам и крикам метельным – влились в них дубасы в окна, у дверей, в водопроводную трубу: ”То, как путник запоздалый,к нам в окошко застучит”. И сквозь форточку – из метели – в метель в белом платье я услыхал бас товарища Воронова:
- Гей, товарищ Борис, отпирайте!
Это пришли коммунисты из белого дома на луке: этим домом в метель выпер город” (с.185-186). Эти новые герои живут в рассказе такой же ночной жизнью,как и персонажи-“кентавры”, ночью они с песнями увлекают повествователя в метель, переправляются через реку к “белому дому на луке”, а с приходом утра их жизнь словно замирает:”В белом доме – колонный зал. В колонном зале горит пустынная свеча.<…> Там, за окнами, ночью была метель. Утро пришло синим мертвецом. Нету метели. Снег лежит покорно. В белом зале – белый свет, по-зимнему идут часы. <…> - по городу идет буденный советский день” (с.187). Не только герои-оборотни, не только новые герои и сам повествователь, но и метель (тоже как образ, связанный с мотивом оборотничества, ведьмачества) хронологически привязана к маргинальному времени ночи – от вечерних до утренних сумерек.
На уровне цветовой символики время героев-оборотней реализуется через противопоставление синее-белое, то есть темному времени суток, времени активной жизни героев-мертвецов, противопоставляется светлое, дневное время. “Синим цветом” у Пильняка ”нарисованы” и ночь, и сумерки, как утренние, так и вечерние: “В семь часов, когда еще синяя муть, просыпается генерал Кирилл Львович.” (“Наследники”, с. 129).; “В приземистые окна заглядывают сумерки. <…> В комнату идут полосами синие сумерки <…> В окна идет синий вечер, перезванивают колокола” (“Наследники”, с.132-133); “В небе взошел месяц. Звезды стали четкими, черствыми. Снега сини <…> В окна идут синие лунные пласты света” (“Наследники”, с.135); “Небо налилось вечерним свинцом, березки и елочки над курганом стали призрачны и тяжелы. Несколько минут весь мир был желтым, как болотные купавы, позеленел и начал быстро синеть, как индиго. Запад померк лиловой чертой <…> (“Тысяча лет”, с.137); “…На стену, выбеленную известкой, преломленная сквозь синий рассветный свет, упала синяя тень брата” (“Тысяча лет”, с.137); “Ночь. Мрак синий. Снега. Звезды. Безмолвие.” (“При дверях”, с. 162); ”Утро пришло в тот день синим снегом” (“Метель”, с.188).(Синий цвет символизирует смерт только применительно к маргинальному времени существования героев-оборотней. В других случаях, например, в качестве традиционного эпитета к слову “небо”, синий – цвет жизни, чистоты, радости).
Если время от заката до рассвета, время активности “живых мертвецов” связано в системе цветовой символики рассказов с синим цветом, то дневное время суток – с белым. Ср.: “Бело, бело, бело. Доктор Андрей Андреевич Веральский не ездил в метель по больным и целый день читал Майн-Рида” (“При дверях”, с.163); “День белый, день будничный” (“Метель”, с.188). Очевидно, что реализуемая в том числе и через цветовое противопоставление синее-белое оппозиция ночь-день представляет собой одну из сторон еще более универсальной и значимой для художественного мира рассказов оппозиции сакрального и будничного времени. Это наиболее ярко выражено в рассказах “При дверях” и “Метель”.
В отличие от других рассказов, внутренняя хронология рассказа “При дверях” укладывается не в одни сутки, а в неделю. Однако при этом рассказ не выпадает из универсальной системы художественного времени Пильняка. Во-первых, неделя, как и сутки, представляет собой элемент единой циклической временной системы (в отличие от элементов другого цикла – сезонно-природного). Во-вторых, и это особенно важно для образной системы рассказов, время действия в “При дверях” – особая неделя от Рождества до старого нового года, то есть святочная неделя, которая в традиционных мифологических представлениях связывается с пробуждением нечистой силы, возможностью общения мира живых с миром мертвых и т.д. Сакральность, праздничность, необычность времени подчеркивается в рассказе напрямую: “Рождество. Прошел кто-то, некий сноб, и распорядился, чтобы все люди чувствовали торжество, прятали свою нищету, отказались на неделю от мелочей и мыслей, чтобы острее чувтвовать заштопанные – и нищету, и убожество, и тоску, и обыденщину. Впрочем, радость человеческая – всегда радость и всегда благословенна. Рождество.” (с.141).
Все это позволяет говорить об универсальной организации художественного времени для всех четырех рассказов. Художественное время рассказов – это время маргинальное, сакральное, время разгула нечистой силы (ночь, праздник, святочная неделя). Ему противопоставлено в рассказах время профанное, будничное. Оно непосредственно реализуется в тексте в финалах “При дверях” и “Метели”.
В “При дверях” это белый день, наступивший после праздников: ”Время теперь трудное, Оля. Ты отдохнула. Ты бы поступала на службу, в учительницы, что ли… Праздники кончились, надо трудиться, и не так скучно.” – говорит дочери доктор Веральский (“При дверях”, с.163). В финале “Метели” – будни советских учреждений, где лица участников метельных забав из пятой главы скучны и практически неразличимы: ”Кожаные куртки, папахи. Руки надо греть у железок. Новая экономическая политика, - необходимо разобраться, как из бесконечных противоречий получается система практически, логически согласованная,- чем? <…> Очень скучно. Лица под папахами – очень скучные, как будни (“Метель”, с.187). Ведьминскому ночному празднику противопоставлена скука будничных дней: “Скучно. Советский рабочий день. А оказывается, этот скучный рабочий день и есть – подлинная – революция. Революция продолжается.” (“Метель”, с.188).
Не менее важное место в структуре художественного времени рассказов занимает календарный, природно-сезонный цикл. За исключением “Тысячи лет”, где действие происходит ранней весной, сюжетное время рассказов связано с зимой. В “Метели” речь идет об октябре, но если говорить не о номинальном, абстрактном, а о природном календаре, время действия расказа, несомненно, зима: ”Первый снег западал с вечера. Первая метель. В первый снег утром, - мягко тикают часы, по-зимнему, и за окном, на березе должна кричать сорока, осыпая снег с ветвей” (с.165). С зимой связан и образ метели как метафоры революции. Тем не менее сквозным мотивом в рассказах проходит противопоставление зимы и весны, и именно весне в этой оппозиции придана положительная окраска, весна (в ее метафорическом значении) становится синонимом жизни, молодости, радости, счастья: ”…Чиновник Иван Петрович Бекеш, просыпаясь утрами под гуд Ольги Николаевны, в полусне чует ту прекрасную необыкновенную грусть-боль, которая уже одна говорит, как прекрасна человеческая жизнь, как прекрасны человеческие весны<…> …Кто не знает, как случайная грусть щемит веснами Волгу и как алой холодной весенней зарей хочется тогда обнять мир?” (“При дверях”, с.141); “В марте снег еще лежит, посерел лишь от зимних стуж,<…> а из-под него текут уже ручьи, звонкие, светлые <…>, внизу у земли снег прессуется в голубой ледок – и вот из него, из голубого ледка, течет студеная прозрачная вода, а над всем синее небо, теплое и звенящее жаворонком – днем, а ночью – в путь пошли миллионы новых звезд, хрустких, как ледок под ногою, и лай собачий слышен на десять переулков. А в октябре: дождь идет, как дьякон утром с перепоя в церковь на обедню, и ночи пахнут лошадиным потом” (“Метель”, с. 165).
При всем при том весна – образ неоднозначный, и это особенно хорошо видно на примере рассказа “Тысяча лет”. Весна – не только возрождение, но и умирание, не только радость, но и скорбь. Точнее, радость и скорбь одновременно: ”Был утренник со звонкими льдинками на межах. Была весна, синим куполом стало небо над землею; дули бодрые ветры, тревожные, как полусон. Земля разбухла, дышала, как леший.<…> Приходила буйная, обильная весна – непреложное, самое главное.
Над землей гудели весенние колокола: по деревням, по избам шли тиф, голод, смерть <…> Живущие несли мертвых к церквам, и гудели весенние колокола. Живущие в смятении ходили по полям крестными ходами, вокруг сел, окапывали их, святили межи святой водой - молили о хлебе, об избавлении от смерти, и гудел в весеннем воздухе колокольный гул. И все же звенели сумерками девичьи песни, - ибо шла весна, и пришел их час родить” (с.136). Такое двойственное понимание весны выражено и в разговоре братьев Вильяшевых:
- Земля стонет.
- Да, просыпается. Весна. Земная радость.
- Не то. Не об этом… Скорбь. Пахнет тлением” (С.137).
Таким образом весна, так же как и метельная зима, оказывается маргинальным, священным временем, временем, когда стираются границы между жизнью и смертью, скорбью и радостью, временем возрождения жизни из смерти. Как в природе весна не только противопоставлена зиме, но и хронологически следует за ней, в художественной концепции революции Пильняка революция-метель, разрушение основ, смерть старого мира и его представителей (то, что писатель реализует во времени “при дверях”) – этап, предшествующий рождению новой жизни, нового мира, нового строя, появлению новых людей. Ср.: ”И все же над землей шел праздник, в коем чертовщина наплясывает последнее свое наваждение – перед весной, перед солнцем, перед радостью” (“При дверях”, с.151). Эта историческая концепция реализуется через мифопоэтические категории – через суточный и календарный циклы, которые в контексте этой концепции могут быть отождествлены: зима=ночь, весна=утро. Весна, утро несут смерть героям, принадлежащим прошлому, и смерть старому миру:
- Весной, в перелет, как птицу, тянет человека куда-то. Как умерла Наталья?
- Умерла на рассвете, в сознании. Жила без сознания, ненавидела, презирала” (“Тысяча лет”, с.137).
Символично, что в весеннюю атмосферу рассказа “Тысяча лет” “живой мертвец” князь Константин вносит мотив зимнего холода:”…Серые глаза блеснули холодно и покойно, как ноябрь” (там же).
Но в то же время весна, утро, рассвет, день – синоним чего-то нового, что сам автор не в состоянии рационально осмыслить до конца (будет ли это “весна, солнце, радость” или зимний “советский рабочий день”) и что лишь интуитивно предчувствует, выражая свои предчувствия на метафорическом, мифопоэтическом уровне, что придает описываемому процессу еще более универсальный, вселенский масштаб. Мышление мифопоэтическими категориями суточного и календарного цикла характерно для Пильняка не только в исследуемых рассказах. Ср. одно из писем писателя к издателю и редактору В.С.Миролюбову от 21 августа 1921 г.:”Я на днях напишу… Вам очерк-статью о том, как в России – и сверху, и снизу – творится прекраснейшая весна – и как, точно снег в марте,- тают 18-20 годы” [4].
Широкое поле эсхатологической символики и циклическая концепция истории в исследуемых рассказах позволяют соотнести их образный мир с мифологическими образами первотворения, создания (или зарождения) мира из небытия, космоса из хаоса.
Космос – “целостная, упорядоченная, организованная в соответствии с определенным законом (принципом) вселенная [5]. Хаос – небытие, предшествующее творению [6]. Хаос и космос соотносятся по принципу антиномичности. Основные характеристики космоса: членимость пространства и времени, являющаяся основой для выделения элементов и вещей, обособления их и установления отношений между ними; упорядоченность и организованность, наличие некоего общего принципа, закона, управляющего космосом; антропоцентрическое понимание космоса как вместилища жизни, человека; эстетическая отмеченность космоса, его “украшенность”, “видность”, красота [7]. Применяя указанные выше критерии к художественному миру рассказов Пильняка, заметим следующее: в этом мире нет принципиальной разницы между жизнью и смертью людей, животных и растений (ср. ритуальную смерть героев-оборотней, сожжение елочки под праздник), живой и неживой природы (люди-метеленки), жизни и смерти (отсюда образ “живых мертвецов”) [8]. Образ метели символизирует отсутствие границы между небом и землей – она неразличима во взвихренной снежной массе; на это же указывает образ домов-колоколов, основанием стоящих на земле, а трубами прикрепленных к небу, и образ колокольного звона – “гласа Божьего”, в то время как разъединение неба и земли относится к числу основных космогонических актов [9]. Ср. в финале “Метели”:”-снег лежит покорно, там за окнами была
м е т е л ь ,-
- по городу идет буденный советский день” (с.187).
В художественном мире рассказов отсутствует система координат – пространственных (понятия восток-запад применимы только к движению метели, внутри города нет никаких ориентиров) и временных (неразделение прошлого и будущего, их хаотичное смешение во времени “при дверях”). Подчеркивается антиэстетичность мира персонажей-оборотней, низовая (в том числе физиологическая) сторона их жизни. Таким образом, в мире героев отсутствует какой-либо порядок, общий принцип, закон. Этот мир олицетворяет торжество хаоса. Космос подчинен действию общего закона, меры, справедливости и т.п. [10]. В мире рассказов Пильняка действуют законы стихии, хаоса (если в данном случае вообще уместно говорить о каких-либо законах).
Смешанность всех элементов – важная характеристика хаоса. Но важнейшая черта хаоса – его роль лона, в котором зарождается мир, содержание в нем этой энергии, приводящей к порождению [11]. В центре художественного внимания Пильняка – уход прошлого, гибель старого мира. Но мифологические представления о гибели мира имеют в своей основе календарные мифы о смерти и воскресении природы, о силах хаоса, злых духах и чудовищах, угрожающих существованию космоса. К календарным мифам восходят и представления о космических циклах – периодах становления и гибели мира [12]. Вселенная Пильняка – это бескрайний метельный хаос, затерянный в нем городок также отмечен многими характеристиками хаоса, однако очевидна и его выделенность из него (прежде всего – пространственная отграниченность, граница между внутренним и внешним по отношению к городу пространством). То есть воссоздаваемый в рассказах через мифопоэтические категории исторический процесс крушения старого мира и возникновения нового можно соотнести с мифологическими представлениями о рождении космоса из хаоса, а пильняковскую схему “старый мир – время “при дверях” – новый мир” с циклической мифологической схемой “космос – хаос – космос”. Ср. также слова дьякона из “Метели”: “Господи! Слова дай, слова дай, господи! <…> Господи, как изъяснить все, как найти с л о в о, чтобы мир поставить иначе” (с.165) – подразумевается, что однажды “в начале” уже “было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог <…> Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть" (Иоанн, 1:1,3). Мир, сотворенный из ничего тысячелетия назад, должен исчезнуть, но из нового хаоса будет создан новый мир – через новое с л о в о, которого так взыскует дьякон. События эпохи первотворения, которые многократно воспроизводятся в обрядах, как бы повторяются в сакрализованное время праздника (особенно календарного) [13]. Поэтому сакральное время рассказов Пильняка (время ночи или сумерек, время зимы или весны, время календарных и религиозных праздников – Рождества, Благовещения) приобретает особый смысл как время, соотносимое с временем первотворения, или даже как собственно время первотворения. (В мифологических представлениях бог-творец часто приносит себя в жертву или его убивают другие боги [14]. У Пильняка в жертву приносятся герои рассказов, связанные с прошлым, и их “заклание” никак не связано с чьей либо личной волей, не говоря уже об их собственной – оно обусловлено стихийным историческим процессом. См. финал “При дверях” – “люди-метеленки”
Нужно помнить, что Пильняк не дает ясной положительной картины нового мира, поскольку его время еще не наступило и достоверных сведений о том, каким оно окажется, нет. Поэтому в зависимости от того, будет или нет новый мир, новый космос совершенным, как ожидалось, его творение окажется последним и разомкнет бесконечный тысячелетний цикл российской истории, либо вновь сомкнет его, и тогда по истечении положенного срока все повторится снова [15].

Таким образом, время “при дверях” в художественной структуре рассказов отождествляется с временем Апокалипсиса, той временной точкой, где размыкается бесконечный тысячелетний исторический круговорот. Эта точка представляет собой маргинальное время разрушения старого и сотворения нового мира, где эсхатологические процессы перерастают в космогонические. При этом сохраняется и обратная возможность - новое замыкание времени в тысячелетний цикл.


1. Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа.// Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. М.: “Художественная литература”, 1986. - С. 184.
2. Как отмечает Д.Кассек, “в общем пильняковедение исходит из того, что религиозность как черта мировоззрения не была свойственна писателю. Это, однако, не значит, что Пильняк не пользовался Библией как источником цитат” (Кассек Д. Рассказ Бориса Пильняка “Жених во полуночи”. Попытка анализа.// Русская литература. 1992. № 2. С. 173). Сама Д.Кассек в своей работе придает большое значение сопоставлению содержание исследуемого ей рассказа с той же “притчей о десяти девах”, откуда взят заглавный образ “Жениха во полуночи”. В примечании к своему тезису о значимости евангельской символики для вычленения подтекста пильняковских рассказов, исследовательница дает прямую отсылку к рассказу “При дверях” (там же, с. 175).
3. Славянская мифология. Энциклопедический словарь. / Под ред. Петрухина В.Я. и др. М.: “Эллис Лак”, 1995. С. 304.
4. Цит. по: Русская литература. 1989. № 2. С. 221.
5. Мифы народов мира. В 2-х томах. М.: “Большая Российская энциклопедия”, 1998. Т. 2. С. 9.
6. Там же, т.2, с. 581.
7. Там же, т.2, с. 10.
8. О деиерархизации антропоцентристской модели мира в рассказах Пильняка см.: Грякалова Н.Ю. Бессюжетная проза Бориса Пильняка 1910-х - начала 1920-х годов.// Русская литература. 1998. № 4. С. 29.
9. Мифы народов мира, т. 2, с. 7
10. Там же, т. 2, с. 10.
11.Там же, т. 2, с. 581.
12.Там же.
13.Там же, т. 1, с. 252-253.
14.Там же, т. 2, с. 8.
15. Объективизм историософской концепции Пильняка в основе своей фаталистичен. Ср.: “...Я не коммунист, и, поэтому, не признаю, что я должен быть коммунистом и писать по-коммунистически, - и признаю, что коммунистическая власть в России определена - не волей коммунистов, а историческими судьбами России, и поскольку я хочу проследить эти исторические судьбы, я с коммунистами, то есть поскольку коммунисты с Россией, постольку и я с ними... Признаю, что судьбы РКП мне гораздо меньше интересны, чем судьбы России, РКП для меня только звено в истории России; знаю, что я должен быть абсолютно объективен, не лить ни на чью мельницу, никого не морочить, и - признаю, что быть может, я во всем неправ, - но тут-то я хорошо знаю, что иначе, чем я пишу, я писать не могу, не умею, не напишу...” (Цит. по: Б.Пильняк. Отрывки из дневника.// Перспективы. 1991. № 3. С. 84.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Таким образом, можно говорить об универсальном хронотопе рассказов Пильняка 1919-1921 гг. Его особенности определяются: а) пониманием первых лет революционной эпохи как времени “при дверях”, времени накануне новой эры, в котором неразличимо смешались фрагменты прошлого и будущего; б) представлением об истории как бесконечном тысячелетнем (при всей условности формулы “тысяча лет”) цикле, аналогичном циклу природно-календарному; в) трактовкой времени “при дверях” как эпохе Апокалипсиса, которая может как замкнуть, так и в очередной раз разомкнуть тысячелетний исторический круговорот. Такое представление о времени пространственно локализовано в образе города-острова, современного и архаичного одновременно, который населяют двуприродные персонажи-“кентавры”, предназначенные в жертву во имя грядущего нового мира (город-остров открыт метельным потокам извне, но замкнут изнутри – для его обитателей эта граница непреодолима). Такую концепцию природы и истории в произведениях Пильняка Н.Ю.Грякалова определяет как “революционное почвенничество” [1]. Через мифопоэтические категории Пильняк воссоздает процесс рождения (первотворения) из метельного хаоса нового космоса, а время "при“дверях" становится сакральным временем праздника, искупающего скорбь по поводу приносимых жертв ожиданием грядущего счастья. “…Осуждение и насмешка в отношении отжившего – не основной тон для Пильняка. Наученный (не Буниным ли? не Толстым ли?) спокойствию перед лицом смерти, Пильняк эпически бесстрастно свидетельствует конец одной эпохи и начало того, что принимает за новое время <…> Историческое оправдывается природным, а точнее, ставится вне пределов оправдания, ибо – стихия, в которой гибель одним, радость для других…” [2].
По поводу нравственной оценки Пильняком революции-метели и наступившей вслед за ней эпохи возможны диаметрально противоположные концепции – необычайная семантическая и символическая насыщенность текста предоставляет аргументы для любых версий. Однако нужно иметь в виду, что центром системы воззрений Пильняка на мир и революцию может считаться формулировка “стихия не мыслит, в стихии нет зла” - неслучайно в тексте автор выделяет ее курсивом. Исходя из этого можно уверенно говорить о том, что:
1.В историософской концепции Пильняка революция представляет собой ту точку, где мифологическое время с его бесконечно повторяющимся циклом размыкается в линейное, историческое время.
2.Все, что олицетворяет прежнюю, “доисторическую” эпоху, должно остаться в прошлом – люди старого мира должны быть принесены в жертву во имя будущего, которое ознаменуется всеобщим счастьем – но уже без них.
3.Автор не выносит моральных оценок этому процессу, считая его стихийным, и, следовательно, объективным, не зависящим от сознания отдельного человека, групп или масс людей – природный процесс невозможно и неправомерно судить с гуманистических (т.е. человеческих, нравственных) позиций. Автор лишь выстраивает на уровне своего художественного мира механизм этого процесса.
Вместе с тем не следует отождествлять нравственный релятивизм объективной историософской художественной концепции Пильняка с его собственным субъективным отношением к ней, которое вполне соответствует традиционным гуманистическим ценностям. В финале “Наследников” радостная атмосфера зимних забав мало чем отличается от пятой главы “Метели”, хотя в первом случае речь идет о людях прошлого, а во втором – о новых героях (в традиционной человеческой системе ценностей между ними нет разницы). В “Метели” “товарищ Борис” – “милый философ” (повествователь, в значительной степени соотносимый с автором) – захвачен стихийной метельной радостью, метель увлекает его из дома на другой берег. Товарищ Борис вместе с этими новыми людьми – но он не один из них. Он не старается осмыслить свое положение, свое место – он слишком увлечен стихией, его отношение к ней в данный момент чисто эмоциональное, и это отношение, несомненно, положительное. Но что будет дальше – этого автор не знает и напрямую такого вопроса пока не ставит. Осмысление противоречивых результатов революции будет характерно для более поздних произведений Пильняка. Пока же “будничный советский день”, пишущие конторы, биржи труда, новояз аббревиатур вызывают у него удивление и ироническую усмешку, за которой уже заметна тень озадаченности и разочарования.

1. Н.Ю. Грякалова определяет пильняковскую концепцию природы и истории как “революционное почвенничество. См. Письма Б.Пильняка В.С.Миролюбову и Д.А.Лутохину.(Публикация Н.Ю.Грякаловой)// Русская литература. 1989. № 2. С. 220.
2. Шайтанов И.О. О двух именах и об одном десятилетии.// Литературное обозрение. 1991. № 7. С.6.


ЛИТЕРАТУРА:
Пильняк Б.А. Повести и рассказы. 1915-1929. М.: “Современник”, 1991.
Пильняк Б.А. Отрывки из дневника. // Перспективы. 1991. № 3. С. 84-88.
Письма Б.Пильняка В.С.Миролюбову и Д.А.Лутохину. (Публикация Н.Ю.Грякаловой).// Русская литература. 1989. № 2. С. 213-134.
Письма Б.Пильняка к М.Горькому. (Публикация Н.Н.Примочкиной). // Русская литература. 1991. № 1. С. 180-189.
“Мне сейчас хочется тебе сказать...” Из переписки Бор. Пильняка и Евг. Замятина с Конст. Фединым. (Публикация Н.К.Фединой, вступит.ст. и коммент. А.Н.Старкова).// Литературная учеба. 1990. № 2. С. 79-95.

Б.А.Пильняк. Исследования и материалы. Вып. 1,2. Коломна. 1991. 1997.
Андреев Ю.А. Изучать факты в их полноте.// Вопросы литературы. 1968. № 3. С. 121-137.
Андреев Ю.А. Революция и литература. М.: “Художественная литература”, 1975.
Андроникашвили-Пильняк Б.Б. Два изгоя, два мученика.(Б.Пильняк и Е. Замятин).// Знамя. 1994. № 9. С. 123-153.
Андроникашвили-Пильняк Б.Б. “Детские годы оставляют на всю жизнь отпечатки...” // Литературное обозрение. 1996. № 5/6. С. 117-126.
Андроникашвили-Пильняк Б.Б. Метеор? Прометей? (Чуковский и Пильняк). // Литературное обозрение. 1999. № 3. С. 66-74.
Андроникашвили-Пильняк Б.Б. О моем отце. // Дружба народов. 1989. № 1. С. 154-158.
Андроникашвили-Пильняк Б.Б. Сын писателя рассказывает об отце.// Литературная газета. 1994. 5 окт. С. 6.
Анищенко Г. Деревянный Христос и эпоха голых годов. // Новый мир. 1990. № 8. С. 243-248.
Бузник В.В. Русская советская проза двадцатых годов. Л.: “Наука” (Ленинградское отделение), 1975.
Была ли рукопись Пильняка отвергнута советскими журналами? (Андроникашвили-Пильняк Б.Б., Шайтанов И.О.). // Литературное обозрение. 1993. № 1/2. С. 107-111.
Воронский А.К. Борис Пильняк.// Воронский А.К. Искусство видеть мир. М.: “Советский писатель”, 1987. С. 233-256.
Горинова С.Ю. О смысловой доминанте в рассказе Б.Пильняка “Метель”.// Вестник Санкт-петербургского университета.Серия 2. 1994. Вып. 3 (№ 16). с. 94-96.
Грякалова Н.Ю. Бессюжетная проза Бориса Пильняка 1910-х - начала 1920-х годов.// Русская литература. 1998. № 4. С. 14-38.
Динерштейн Е. Политбюро в роли верховного цензора (к истории одной публикации).// Новое литературное обозрение. 1998. № 4 (32). С. 391-397.
Елина Е.Г. Борис Пильняк в литературной критике 1920-1930-х годов.//Б.А.Пильняк. Исследования и материалы. Вып. 1. Коломна. 1991.
Золотоносов М. Усердный Пильняк. // Московские новости. 1994. 9-16 окт. № 46. С. 18.
История русской советской литературы. В 2-х томах. / Под ред. Метченко А.И., Поляка Л.М., Тимофеева Л.И. М.: Изд-во МГУ, 1958.
История русской советской литературы. В 3-х томах. М.: Изд-во Академии наук СССР. 1958.
История русской советской литературы. В 4-х томах./ Под ред. Дементьева А.Г. и др. М.: “Наука”, 1967.
Кассек Д. Рассказ Б.Пильняка “Жених во полуночи” (1925). Попытка анализа. // Русская литература. 1992. № 2. С. 169-175.
Крючков В.П. Почему луна “непогашенная”? О символике “Повести непогашенной луны”.// Русская литература. 1993. № 3. С. 121-126.
Лесин Е. Кому - таторы, а кому - ляторы: Незлые заметки к 100-летию со дня рождения Бориса Пильняка.// Независимая газета. 1994. 12 окт. С. 7.
Любимова М.Ю. Замятин и Пильняк. Материалы к биографии. // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры. Спб. 1994. С. 98-108.
Новиков В.В. Творческий путь Бориса Пильняка. // Вопросы литературы. 1975. № 6. С. 186-209.
Полонский В.П. Шахматы без короля. (О Пильняке). // Полонский В.П. О литературе. М.: “Советский писатель”, 1988. С. 124-149.
Палиевский П.В. Экспериментальная литература.// Вопросы литературы. 1966. № 8. С. 78-90.
Панкеев И. Борис Пильняк: “Я был...” // Российские вести. 1994. 29 окт.
Троцкий Л.Д. Литература и революция. // Вопросы литературы. 1989. № 7. С. 183-228.
Чайковская В. Поиски цельности. // Литературное обозрение. 1989. № 8. С. 40-44.
Шайтанов И.О. Когда ломается течение. (Исторические метафоры Бориса Пильняка).// Вопросы литературы. 1990. № 7. С. 35-74.
Шайтанов И.О. Метафоры Бориса Пильняка, или История в лунном свете. // Б.Пильняк. Повести и рассказы. 1915-1929. М.: “Современник”, 1991.
Шайтанов И.О. О двух именах и об одном десятилетии. // Литературное обозрение. 1991. № 6,7.
Яблоков Е. Железо, стынущее в жилах. // Литературное обозрение. 1992. № 11/12. С. 58-62.

Даль. В.И. Словарь живого великорусского языка. М., 1955.
Мифы народов мира, Энциклопедия в 2-х томах. М.: “Большая Российская энциклопедия”, 1998.
Славянская мифология. Энциклопедический словарь./ Под ред. Петрухина В.Я.и др. М.: “Эллис Лак”, 1995.
Фасмер М. Этимологический словарь русского языка./ Под ред. Ларина Б.А. М., 1986.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment