Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Художественная концепция истории и революции в малой прозе Бориса Пильняка 1919-1921 гг.


Мотив оборотничества также является сквозным для малой прозы Пильняка 1919-1921 гг.
Оборотень – человек, обращенный ведуном или ведьмой, или сам, как кудесник, перекидывающийся в волка или в других животных, иногда в куст, в камень. Ведьма – тот же оборотень [15]. В традиционной культуре под оборотничеством понимается способность мифологических персонажей и людей, наделенных сверхъестественной силой, принимать чужой облик, превращаться в животных, растения предметы, в атмосферные явления. Считалось, что способностью к оборотничеству обладают в той или иной степени все персонажи нечистой силы, включая людей, занимавшихся колдовством (ведьмы, колдуны, знахари, планетники и др.) <…> Оборотнические свойства проявляются у мифологических персонажей в период особой активности нечистой силы (на святки, в купальскую ночь, в троицкий период и др. праздники). В оборотней могли превращаться обычные люди, ставшие жертвами магического воздействия или колдовства [16]. Оборотничество в рассказах Пильняка связано прежде всего с единовременным сосуществованием в человеке двух начал – собственно человеческого и звериного, животного – что проявляется как во внешнем облике персонажей, так и в их поступках, в самом образе жизни.
В рассказе “Тысяча лет” мотив оборотничества связан с образом беркута: “В рассвете на кургане Вильяшев приметил беркута: беркут сидел на плоской курганной вершине, рвал голубя,- увидав Вильяшева, улетел в пустынное небо, к востоку, прокричал над весенними полями одиноко, гортанно. Одинокий этот тоскующий крик запомнился надолго”. Ср. портретное описание князя Константина: “Огонек осветил орлиный его нос, костистый лоб, серые глаза блеснули холодно и покойно, как ноябрь” (с. 137); “костистый лоб был бледен, зелен в мутном ночном мраке, глазницы запали глубоко, лицо напомнило на момент череп, но князь повернул голову, взглянул на запад, хищно изогнулся горбатый нос: мелькнуло в лице птичье, хищное, жестокое” (с. 138). Константин – из рода благородных хищников, и сам осознает свою звериную природу: “Наши предки не так давно пороли на конюшне, девок в брачную ночь брали к себе в постель. Проклинаю и их. Звери… Ибн-Садиф! – князь вскрикнул глухо, гортанно, дико” (с. 139). Хищный род Вильяшевых иссякает, все они – мертвецы, это хорошо понимает другой брат: “ Сестра Наталья умерла от голодного тифа, смерть свою – знала, звала. Ни Константин – старший, ни он \Вильяшев\, ни младшая Наталья – не нужны. Гнездо разорено – гнездо стервятников. Хищные были люди. Силы в Вильяшевых было много: обессилела сила” (с. 136). В “Тысяче лет” есть еще один персонаж-оборотень. Это арабский ученый и путешественник Ибн-Садиф из рассказанной Константином легенды. И соотносится он с той же хищной птицей, что и князь Константин: “Был он в белой чалме, тонок, как стрела, гибок, как стрела, смугл, как вар, с глазами и носом, как у орла <…> Араб поднял руки к небу, как птичьи крылья взметнулись белые его одежды, сказал голосом, напоминавшим орлиный клекот…”(с. 138-139). Ибн-Садифу, как и князю Константину, не дано было увидеть за жестокостью, дикостью, варварством извечные законы природного бытия, где смерть дает новую жизнь, оборачиваясь бессмертием всего живого.
Другой персонаж-оборотень, человек-зверь – Танатар. Животные черты его облика неоднократно подчеркиваются автором: “А ночью под Рождество Танатар <…> в пустом отцовском доме, похожий на большую уставшую черную кошку, пролежал у кивота. <…> Товарищ Танатар лежал сжавшись точно чтоб прыгнуть, и глаза его, черные, исподлобья, на сухом черном лице отражали, в безумье и муке, желтую муку лампад” (с. 152); “На фронте, в Заволжье, в известняках Танатар раздавил случайно сапогом черную ящерицу, - и у ящерицы выползли кишочки и выскочили глаза, если бы жена видела ту ящерицу, она заметила бы, что глаза Самуила – в эту рождественскую ночь – похожи были на глаза ящерицы – в тот степной день” (там же); “Шею Танатар вжал в плечи, выдвинулось вперед птичье его лицо, с кривым носом,- и опять казалось, что человек, как зверь, готов к прыжку” (с. 153). В воспоминаниях Ольги о ночи в теплушке голова Танатара сливается с лошадиной головой – сквозной мотив кентавра, получеловека – полуконя звучит тут не только на символическом, но и на сюжетном уровне:”Темная штабная теплушка, запах лошадей, тусклый фонарь на стене, голова лошади и – его голова, черная, как смола, черная борода, черные брови, черные глаза, красные губы, - боль, боль и ужас, ужас, ужас и мерзость. И все” (с.145-146). Немало черт конюшни и в описании собственного дома Танатара:”В коридоре чадил ночник, там валялись седла, сабли, винтовки, шинели, попоны и пахло лошадиным острым потом” (с. 152). Свою “звериную” ипостась ощущает в себе и сам Танатар: “Нечем же жить. А я ведь как зверь – некультурный, незнающий. А жена – та молчит и все знает…” (с. 153). Танатар и смерть себе избирает, недостойную человека – убивает себя в публичном отхожем месте, на заднем дворе загородного дома Камынина: “В доме была испорчена уборная, и мужчины выходили на заднее крыльцо. Танатар пошел туда. Над землей низко поднималась луна, на селе лаяли собаки. Трубецкой тыкал голову в снег и совал в рот два пальца, какой-то другой военспец лежал на снегу, чтобы прохладиться. Двое закуривали. Танатар сошел с крыльца и прошел шага три по дорожке и остановился:
- Как, черти, загадили…
Наган метнулся в руке очень быстро, выстрел грянул громко, но сам Танатар, должно быть, его не слышал” (с. 162).
В рассказе “Метель” мотив оборотничества связан прежде всего с дьяконом. Дьякон живет в бане – месте, для традиционной культуры сакральном, маргинальном, связанном с иным миром и потусторонними силами, следовательно, с магией, колодовством и оборотничеством. “Дьякон от семьи в баню переселился, от мира в баню ушел, <…> поселился с котом, кота стал учить справедливости (с.165). Кот – знаковая деталь, еще один атрибут магического пространства бани. (К тому же кот – один из самых распространенных в мифологии персонажей-оборотней [17]. Сакральность пространства подчеркивает и его особое отношение со временем – оно здесь остановилось (“в бане нет часов”), тогда как в доме дьякона время идет своим чередом (“В первый снег утром – мягко тикают часы, по-зимнему. И за окном, на березе должна кричать сорока, осыпая снег с ветвей” – с. 165). Важно, что причиной переселения дьякона в баню даже в сюжетном плане рассказа стали не семейные или бытовые неурядицы, а именно вселенский исторический сдвиг, связанный с гибелью старого мира. Дьякон захвачен метельным порывом, метель увлекает его, он становится как бы ее частью: “Малиновая дьяконова ряса – по облакам, в метели, - разбрыкалась полами” (с. 169); “А дьякона уже нет в бане, ибо дьякон, конечно, ведьмедь!”. Наряду с мотивом человека-зверя (медведь – один из диалектных вариантов наименования медведя [18], а медведь, в свою очередь, традиционный мифологический персонаж, близко знающийся с нечистой силой [19] здесь имеет место и мотив ведьмачества, ведовства (ведьмедь-ведьма). Аналогичный мотив в рассказе “При дверях” связан с Ольгой Веральской – “Метеленкой”: “Ольге стало на несколько минут необыкновенно хорошо - метельно, когда кружится, гудит и поет все… Все же, должно быть, есть ведьмовское наваждение, ибо – на что же похожи снежные эти метельные космы, как не на ведьмовские? Мчалась, плясала, выла, стонала, кричала метель – над полями над городом, над Сибриной Горой, в пустой гостиной. <…> Над домом, в доме пело, стонало, кричало, и в доме можно было быть только в углу у печки. Ольга думала, что революция – как метель, и люди в ней,- как метеленки” (с. 142).
Мотивы оборотничества и ведьмачества тесно связаны, но не тождественны. С одной стороны, по Далю, “ведьма тот же оборотень”, с другой, человек может стать оборотнем и в результате внешнего воздействия со стороны нечистой силы, неосознанно или против своей воли. Таким образом мотив оборотничества шире. Он включает в себя всех двуприродных персонажей рассказов Пильняка, независимо от степени их понимания и приятия того, что совершается в мире. В то же время о мотиве ведьмачества можно говорить прежде всего применительно к двум персонажам – дьякону из “Метели” и Ольге Веральской из “При дверях” – именно они лучше других осознают смысл происходящего с ними и со всем, что их окружает, и верят, что эти жертвы не напрасны (неслучайно в фамилии Ольги содержится слово “вера”, а дьякон, как духовное лицо, также должен иметь веру). Ведьма – от др-русск. ВЕДЬ – “колдовство, ведовство, знание” [20]. По народным представлениям, обычная женщина становилась ведьмой, если в нее вселялся (по ее желанию или против ее воли) злой дух, дьявол, душа умершего. Особенно опасными становились ведьмы в большие годовые праздники, в периоды полнолуния или новолуния, в грозовые ночи [21]. Мужской вариант этого двуприродного мифологического персонажа – ведьмак. У ведьмака две души: человеческая и демоническая. Ведьмак способен быть оборотнем. Ведьмаки собираются на Красных горах, а ведьмы – на лысых горах [22]. Двуприродность пильняковских героев связана с конфликтным сосуществованием в их сознании и в их быте двух начал – старого и нового. “Душа умершего”, которая превращает их в мифологических персонажей – это их собственная душа, так как они мертвы для нового мира. Их ведьмаческая природа тесно связана пространственно не только с образом дома (анти-дома – бани у дьякона, “каменного ларя” у Ольги), но и с образом горы, где ведьмы правят свой шабаш (дом Ольги стоит на Сибриной Горе). С пространством дома/анти-дома для этих героев дело обстоит еще менее однозначно, чем для других “оборотней”. В доме Ольги, при всей его непригодности для жилья, горят пять лампад – знак приятия нового мира. Принимает новый мир, даже приветствует его, и дьякон – в баню из своего настоящего дома он переселился сознательно, в поисках “с л о в а, чтобы мир поставить иначе”. В начале старого, уходящего мира тоже было с л о в о , однако этот мир обречен, и в основе нового мира должно быть новое “слово”, которого взыскует, сидя в бане, дьякон:”Господи! Слова дай, господи!” (с.165). Таким образом герои-оборотни, связанные с мотивом ведьмачества, оказываются не только жертвами, но в какой-то степени и со-творцами нового мира. (Любопытно, что дьякона также занимает вопрос о том, кто и когда первым подоил корову. Одним из мифологических свойств ведьмака как раз является способность отбирать у коров молоко [23]).
Мотив ведьмачества имеет тенденцию к расширению, поскольку на символическом уровне (в отличие от сюжетного) сакральное пространство у Пильняка безгранично и измеряется вселенскими масштабами: и дьякон, ряса которого “разбрыкалась полами” в метели, и Ольга-метеленка – частицы одного вселенского метельного наваждения: сама метель становится ведьмой-оборотнем (эта “белая ведьма – метель – ухватила ледяными руками за шею” Танатара, эта ведьма-метель “наплясывает последнее свое наваждение”). В этом наваждении и сама Россия, охваченная революцией-метелью, представляется оборотнем, ведьмой:”Над степью, над Волгой и городом творились метели, скакали снежные кони,- творилась революция, вольная вольница” (“Наследники”, с.128); “Россия – святым зверем стала в красной рубашке из-под жилета” (“Метель”, с. 168); “метель… гудит по-звериному, зверем, которого нет”(с. 185). Этот мотив в “Метели” проводится и через авторские ассоциации с пушкинским стихотворением: “Как – неповторяемого – не повторить Пушкина? “Мчатся тучи, вьются тучи. Невидимкою луна освещает снег летучий. Мутно небо, ночь мутна” (с. 168). Пушкинская картина метельной ночи – это фрагмент стихотворения “Бесы”, выводящий нас к сквозному пильняковскому мотиву нечистой силы, оборотничества, ведьмачества, отчетливо звучащему у Пушкина:
Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре…
Сколько их! куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?
В “жалобной” песне бесов невозможно понять, радость это или скорбь, свадьба или похороны – это и то и другое одновременно, как и в пильняковской метели. Понятие бесовщины в русской культуре невозможно представить вне творчества Достоевского, у которого образ бесов понимается в плане не только собственно мифологическом, но и социально-политическом: под бесовщиной здесь понимается стремление к разрушению устойчивого миропорядка, выражено конкретно в революционных идеях и персонально в образах революционеров. Этот аспект также явно различим в метельной бесовщине художественного мира Пильняка, однако он синтезирован с аспектом мифологическим, и это связано с особенностями мышления писателя, который и саму революцию понимает не как политический переворот, но как природный катаклизм. Пушкинский образ метельной бури вводится и через строки другого стихотворения – “Зимний вечер”, которые также приходят на память автору и в контексте художественного мира рассказов также работают на образ метели-оборотня, метели-ведьмы: “То как зверь она завоет, то заплачет, как дитя” -, то как “путник запоздалый, к нам в окошко застучит” (с. 185). Здесь, помимо сквозного мотива метель-зверь, появляется и мотив путника, выводящего к еще одному полю мифологических ассоциаций, связанных с идеей судьбы, дороги, Таким “путником”, стучащимся в дом, становятся для автора коммунисты из дома за рекой, увлекающие “товарища Бориса” в метель. Важно, что именно метель-революция в художественном мире Пильняка выполняет роль ведьмы, превращающей героев, обычных, в сущности, людей, в двуприродных мифологических персонажей – оборотней.
В художественном мире Пильняка с образами мертвеца и оборотня тесно связан мотив жертвоприношения – ритуального умерщвления человека или замещающего его животного во имя будущей жизни и всеобщего благополучия. Наиболее отчетливо этот мотив выражен в няниной сказке, которую вспоминает Ольга Веральская: “Метельную косму – снежную метельную воронку – рассечь острым ножом, - убьешь метелину внучку, метеленку: капнет капля холодной белой метеленкиной крови, и метеленкина кровь принесет счастье: - с ч а с т ь е … Надо верить – надо выйти в метель, надо подстеречь метельную метеленку, что кружится беззаботно в белом хороводе,- тогда будет с ч а с т ь е <…> И Ольга знает: она – снежная эта метеленка. Это ее убили” (с. 145). Знает и Вильяшев, принимающий “мировую скорбь” и понимающий, что его смерть, смерть брата и сестры – неизбежна, и в ней – залог нарождения новой жизни. Для человека тление связано со смертью, но для природы, для почвы – это дыхание самой жизни, поэтому смерть, тление – это скорбь и одновременно радость: “Булькал выходивший из земли воздух, какой-нибудь земляной газ. Запахло тлением.
- Земля стонет.
- Да, просыпается. Весна. Земная радость.
- Не то. Не об этом. Скорбь. Пахнет тлением.”
Смерть персонажей Пильняка нельзя оценивать в категориях человеческих, нравственных, эта смерть – ритуальная, для мифологического сознания она – часть природного процесса, самой стихии, а “стихия не мыслит…” С идеей жертвоприношения, ритуального убийства связан мотив людоедства. “Вспомни историю всех времен и народов: резня, жульничество, глупость, суеверие, людоедство, - не так давно, в Тридцатилетнюю войну, в Европе было людоедство, варили и ели человеческое мясо…<…> Чем человек ушел от зверя?” – говорит Вильяшеву князь Константин (“Тысяча лет”, с. 138), и, с точки зрения просвещенного князя, людоедство – крайняя форма варварства, но для мифологического, архаического сознания человек в контексте ритуала просто становится жертвенным мясом таким же, как мясо животных, а революцию Пильняк воспринимает и оценивает именно как ритуал. К животным человек приравнен в объявлении торговцев, предлагающих продукты:
мясо черкасск……………….250
мясо русск…………………..225
мясо конское………………..100 (“При дверях, с. 147).
Человек перестает отличаться от животного и в качестве жертвенного мяса, и в качестве потребителя такового:
- Пошлем еще за бутылкой коньяку, князь.
- В сущности, этот коньяк, как самогон.
- Пошлем за самогоном…
- С красным перцем – и филе; хлеб есть?
- Хлеба нет, это не важно. Можно сырое мясо, князь.” (“При дверях”, с. 155).
В бытовом плане утрата ощущения различия между коньяком и самогоном, хлебом и сырым мясом указывает на одичание людей, возвращение их к архаическому, доисторическому существованию. В плане мифологическом замена хлеба сырым мясом означает возврат к человеческим жертвоприношениям, к ритуальному людоедству, поскольку именно хлеб в христианской традиции, пришедшей на смену архаическим культам, заменил жертвенное человеческое мясо языческих ритуалов.
Еще один похожий разговор происходит между Ольгой и ее отцом, доктором Веральским – речь идет о купчихе Жмухиной:
- Там, Оленька, я баранинышки привез. Поджарить, полакомиться бы – или на суп?
- Папа, Ольга Николаевна Жмухина умерла – отчего?..
- От разрыва сердца. Испугалась, когда делали обыск. Нашли под кроватью мертвой… А что?
- Кто она такая была?
- Как человек?..- Так, развратная бабенка… Но жертвовательница… Так скажи же – поджарить.
Доктор Андрей Андреевич зевнул сладко” (с. 146).
“Звериная” природа в человеке, по Пильняку, никуда не исчезает, она лишь внешне замаскирована видимостью цивилизации. Иронически эту неистребимость “звериного” начала показана на примере кота, которого “дьякон учил праведной жизни – не есть скоромного”; “дьякон и кот ели лишь постное: дьякон – хлеб и картошку, а кот – картошку и свеклу. Кот был очень смиренен” (“Метель, с. 182). В нравственном воспитании кота дьякон достиг больших успехов: “Кот у дьякона картошку и свеклу ел, вегетарианцем был” (там же, с. 183). Но едва вырвавшись из бани на свободу, в метель, истинная природа кота сразу берет верх: “Когда Драбэ, уходя, дверь в метель отворил, кот-вегетарианец из бани стремглав полетел, хвост поджав по-собачьи <…> Кот, ни разу не видавший мяса, конину в чулане учуял у дьякона. Пожалеть кота надо,- кот с рычаньем на мясо набросился, мяукал неистово и мясо сожрал: восемь фунтов, - и кота не видали больше…” (там же, с. 183-184). Таким же образом и в человеке метельная свобода неизменно пробуждает его истинное – звериное – начало.
Мотив принесения в жертву двуприродных существ также является традиционным и связан в мифологических представлениях с хтоническими существами (от chtonos – “земля”). Это мифологические персонажи или животные, связанные одновременно с производительной силой земли (воды) и умерщвляющей потенцией преисподней. Двойственной природой в славянской традиции наделялись многие домашние животные – козел, конь и др.: их ритуализированная смерть (жертвоприношение) должна была способствовать плодородию земли и т.п. [24]. В художественном мире рассказов Пильняка в роли жертвенных животных с двойственной природой выступают люди-оборотни, которые должны умереть вместе со старым миром и тем самым дать начало новому – Расторовы, Вильяшевы и т.д.
Ритуальный, сакральный характер смерти-жертвоприношения в рассказах подчеркивается тем, что она хронологически привязана к религиозным праздникам. Праздник – одно из главных понятий народного календаря, “сакральное” время, противопоставленное повседневному, “профанному” времени будней. Будучи христианским по составу праздников, народный календарь сохраняет дохристианское, мифологическое понимание. Само понимание праздника как опасного для людей разрыва границы между “тем” и “этим” миром составляет элемент языческой картины мира [25].В художественном мире Пильняка, как и в народной традиции, символика праздников сочетает в себе христианские мотивы с более древними мифологическими.
В “При дверях” этот праздник - Рождество, В “Тысяче лет” – Благовещение. Оба праздника объединяет общая христианская идея – приход в мир Спасителя, возвещающего о новой жизни (Благовещение – предвестье, обещание Рождества). Поэтому осознание смерти для героев, приемлющих как данность законы стихии, - скорбь по собственной смерти и одновременно радость по поводу нарождения нового мира: “Девушки пели церковный тропарь о Благовещениии. В весеннем настороженном вечере мотив гудел торжественно-просто и мудро. И, должно быть, оба почуяли, что тропарь этот непреложен, как непреложна сама весна, с ее законом рождения.<…> Каждый, должно быть, почувствовал, что, все же в человеке течет светлая кровь.
- Хорошо. Скорбно. Это не умрет, - сказал Вильяшев.- Из веков.
- Удивительно хорошо. Страшно хорошо. Жутко хорошо! - отозвался князь Константин. <…> Повеяло землей – сырой, благодатной, разбухшей” (с. 140).
Разговор братьев происходит под пение рождественского тропаря, символизурующего вселенскую абсолютную радость, в которой неразличима личная скорбь Вильяшева:
Богородице, Дево, ра-адуйся!
Благодатная Марие, Господь с Тобою,
Благословенна Ты в жена-ах… (с. 140).
Упоминание близкой Пасхи (“За холмом поднялся последний перед Пасхой месяц” – там же) вносит мотив воскресения, рождения из смерти и в результате смерти.
При этом важен и мифологический смысл этих праздников.Благовещение в народном календаре отмечается как начало весны, как день “открытия земли”, пробуждения ее ото сна, появление нечистой силы. Благовещение, подобно Рождеству, предвещает и магически предопределяет весь грядущий год. К Благовещению приурочены очистительные обряды [26]. Смерть Вильяшевых в этом контексте приобретает очистительный, искупительный смысл и становится залогом нарождения новой жизни. Праздник Рождества в свою очередь связан своими обрядами с культом предков [27] – это особенно проявляется в святочных обрядах – а действие рассказа “При дверях” происходит как раз на Святки, с 7 по 14 января по новому стилю. Таким образом события рассказов приобретают особый, магический, ритуальный характер (объявление о продаже “мяса русск.” приносят в рождественский сочельник) [28].
Впрочем, праздник не обязательно должен быть религиозного характера. На праздновании нового года в загородном доме Камынина поют одновременно “Умрешь – похоронят” и “Гаудеамус” (дословный перевод – “Радуйтесь!”). В тот же вечер – в сочельник под новогодье – убивает себя Танатар. Ср. также: “Вечером в лесу, на опушке, компания лыжников зажигала на веселой елочке две свечи, плясала около веселой елочки, потом елочку сожгли” (“При дверях”, с. 160) – таким образом и события абсолютно светского праздника у Пильняка имеют явные обрядовые черты. Все это варианты праздничного ритуала жертвоприношения, и смерть человека для стихии, которая “не мыслит”, значит не больше – и не меньше – чем смерть сожженной елочки или убитой ножом метеленки.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments