Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

диалектика экстаза, или криптооргазм по доверенности: Виктор Пелевин "S.N.U.F.F."


Параллели Дамилола-Кая и Грым-Хлоя, на определенном этапе сюжета пересекающиеся (чего произойти по представлениям Дамилолы никак не могло, ведь Кая - кукла, и "ее онтологический статус, как сказал бы покойный Бернар-Анри, был небытием с самого начала") - не единственные в структуре "Снафа". Кая не зря дает Дамилоле понять, что он и Грым - "одной крови", то есть оба - "русские". Что подвигает Дамилолу исследовать вопрос подробнее - и наблюдения его небезынтересны, но убеждают его, что общего между ними все же немного, несмотря на некоторую "синхронию судеб". Ведь
у орков и фамилий давно нет - только индивидуальный нестираемый номер (ИНН). А на Биг Бизе вместо национальностей - профессионально-цеховые сообщества:

"Американцы"... Америка, великая Америка, когда-то спасшая мир от Гитлера, Бин Ладана, графа Даку, Мегатрона и професора Мориарти! "Американцы" снимают снафы. Еще они делают маниту, по которым мы смотрим снафы. И еще, конечно, они печатают маниту, которыми мы за все это расплачиваемся. (...)
"Евреи" - это священники, у которых копирайт на Маниту - даже про Маниту Антихриста говорят, что он был евреем из Бронкса. (...)
"Французы" - ударные интеллектуалы "Биг Биза". Начать войну может кто угодно, но никто не сделает это так элегантно. Все лучшие дискурсмонгеры из спецподразделения "Le Coq d'Esprit" обязательно знают немного по старофранцузски. Они молодцы. У военных даже поговорка есть, "дисциплинированный как взвод французских интеллектуалов". (...)
"Англичане" в юности дают лучших протестных панков, а в зрелости - лучших банковских клерков. Не зря мы и сейчас ведем все делопроизводствоо на церковноанглийском. (...)
Но вот что значит быть "русским"?
Никакой специализации, связанной с этим, нет.
Похоже, это так же непонятно сегодня, как семьсот лет назад.
Что это значило тогда, если верить экранным словарям?
Ездить на немецком автомобиле, смотреть азиатское порно, расплачиваться американскими деньгами, верить в еврейского бога, цитировать французских дискурмонгеров, гордо дистанцироваться от "воров во власти" - и все время стараться что-нибудь украсть, хотя бы в цифровом виде. Словом, сердце мира и универсальный синтез культур.
(Под русскими понимается не русский!)
Наша старинная русская традиция как раз и строилась вокруг того, что не имела ничего своего, кроме языка, на котором происходило осмысление этого "ничего". Чем-то похожим занимались евреи, но они назвали свою пустоту Богом и сумели выгодно продать ее народам поглупее. А мы?
Мы пытались продать человечеству отсутствие Бога. С метафизической точки зрения такое гораздо круче и поначалу даже неплохо получалсоь - поэтому наши народы когда-то и считались мистическими соперниками. Но если на Боге можно поставить национальный штамп, то как его поставить на том, чего нет? Вот отсюда и древний цивилизационный кризис моих предков, проблемы с самоидентификацией и заниженная самооценка, постоянно приводившая к засилью церковно-бюрократического мракобесия и анальной тирании.
(...)
- Я не русский... Или, вернее, пост-русский. Отсутствует общая судьба с ребятами, не сумевшими вовремя перелезть в офшар. И Грым тоже не русский. Он орк с номером вместо национальности. Русский во всем этом только язык, на которым мы сейчас говорим. И даже он уже не русский, а верхнерусский. Не путать с верхне-среднесибирским".

Если откровенно и субъективно, то формула "пост-русский", по-моему - самое замечательное, что есть в книжке, поскольку она очень точно и емко, в одном слове описывает явление, которому давно не могут подобрать ни термина, ни даже метафоры. Оно тем более точно, что применительно к выстроенной автором реальности и "Бизантиум", где официальный язык делопроизводства "церковно-английский", а язык интеллектуалов - "старофранцузский", и Оркланд, где делопроизводство ведется на непонятному большинству средне-верхнесибирском, говорят в быту по-русски - что и поддерживает успешное производство "снафов". Но у Пелевина на этом выводе дело не заканчивается, у него только "бизантийцы" и "орки" - пост-русские (у Быкова, если уж на то пошло, похожий в чем-то расклад наблюдался в "ЖД"), но и люди - "пост-человеки", поэтому совсем не отличаются от сур: "Человек - это просто инструмент приложения культуры к реальности. Сура, в сущности, тоже" - еще одна принципиальная для "Снафа" формулировка. "Кая часто говорила, что мы, люди - просто клубки червивых и плохо написанных программ". Но на этом фундаменте у Пелевина, как водится, надстроена замысловатная и остроумная конструкция из частных сатирических образов. В том числе что касается орков-урков, сумевших попасть в офшар, а Грым с Хлоей не одни такие.

"Глобальные урки" ("выражение "глобальный урк" происходит от верхне-среднесибирского "Глобусъ Уркаiнi") - оркские "олигархи", проживающие в "Лондоне" (который есть не более чем виртуальный вид за окном, но очень дорогой и престижный). Орки и в Биг Бизе остаются орками: "первую половину жизни глобальные урки борются друг с другом за право уехать из Уркаины в Лондон, а вторую половину - сидят в Лондоне и смотрят телевидение Уркаины" - с пренебрежением отзывается о них рассказчик Дамилола, который водит оркских подопечных вместе с Каей по ресторанам "VERTU HIGH" и "BI GBEN", походя их характеризуя: "зал ресторана поражал смесью безвкусицы и помпезности, столь характерной для быта богатых орков".

Другая разновидность "эмигрантов" из Оркланда - оркские "нетерпилы", то бишь оппозиционеры и всяческие несогласные, борцы с режимом. К ним Дамилола тоже не благоволит, но относится с сочувствием, пускай высокомерным:

"Оркских нетерпил я не люблю. Конечно, не все они придурки или клоуны, целующие отражение офшара в лужах своей зверовермы. Есть среди них искренние и честные экземпляры. Это надо признать, лучшие из орков - но таких не пустят даже в Желтую Зону, не говоря уже о ресторане "VERTU HIGH". Они и сами туда не пойдут. Странный и вымирающий вид, которого давно нет у нас наверху. Да и внизу его представители живут недолго, если, конечно, не работают по контракту. Вымирают они по той причине, что, мягко говоря, не очень умны. Они думают, у них все плохо, потому что у власти Рван Контекс.
Эх, бедняги вы, бедняги. Совсем наоборот - это Рван Контекс у власти, потому что у вас все плохо. А плохо потому, что так было вчера и позавчера, а после понедельника и вторника всегда бывает среда той же недели. Ну ликвидируете вы уркагана (вместе с остатками сытой жизни, ибо революции стоят дорого), и что? Не нравится слово "Контекс", так будет у вас какой-нибудь Дран Латекс. Какая разница? Вы-то будете те же самые... И потом, вы не в пустоте живете, а под нами. Обязательно начнется межкультурный диалог. А наши сомелье в таких случаях за словом в карман не лезут. Они туда лезут за стволом".

Те и другие тоже являются частью Оркланда, даже если формально обитают на офшаре. Дамилола цитирует Бернара-Анри: "Режим - это все те, кому хорошо живется при режиме.
Сюда входят не только берущие взятки столоначальники и ломающие черепа ганджуберсерки, но и игриво обличающие их дискурсмонгеры, проворные журналисты из Желтой зоны, титаны поп- и попадья-арта, взывающие к вечным ценностям мастера оркской культуры, салонные нетерпилы и прочие гламурные вертухаи, ежедневно выносящие приговор режиму на тщательно охраняемых властями фуршетах.
Следует помнить, что непримиримая борьба с диктаторией - одна из важнейших функций продвинутой современной диктатории, нацеленной на долгосрочное выживание".

Своего рода "мастер-класс" Грыму, поначалу подвизающемуся в сочинении текстов на заказ с помощью все того же "креативного доводчика" ("Грым загрузил зародыш своего недоумения и печали в креативный доводчик, потыкал по направлениям "сердечней", "искренней" и еще субоси "сэллинджер", которая выскакивала на последних секторах задушевного форсажа"), дает нетерпила Андрей-Андре Жид Тарковский, который "не любил слова "сомелье" и называл себя писателем - так же, как покойный Иван-Ив, которому он до сих пор желчно завидовал ("оптовая торговля ебалом из революционного подполья - это, брат, жизнь и судьба...). Но в "борьбу с режимом" он верит еще меньше, чем Бернар-Анри: "Революция, конечно, дело хорошее, сам полжизни отдал, но не дай Маниту вожжи не удержим... Такая гнида попрет из-под спуда... (...) Все без исключения революции в нашем уркистане кончаются кровью, говном и рабством. Из века в век меняется только пропорция. А свобода длится ровно столько, чтобы собрать чемодан. Если есть куда ехать".

Итак, Оркланд безнадежен, но Биг Биз - едва ли не в большей степени. Грым очень быстро приходит к этой мысли. Но еще раньше Дамилоле об этом толкует Кая: "Среди вас нет ни добрых людей, ни злодеев, а только бедняги, которые хотят чем-нибудь себя занять, чтобы забыть о своей боли. Жизнь - этор узкая полоска между огнем страдания и призраком кайфа, где бежит, завывая от ужаса, так называемый свободный человек. И весь этот коридор - только у него в голове". И если у Оркланда еще есть какой-то запас прочности для выживания в каком-то виде ("у орков много веков, если не тысячелетий, в моде эсхатологическая конспирология. Но их Уркаина настолько мерзка, что вряд ли ей угрожает серьезная опасность" - справедливо полагает Дамилола), то Биг Биз находится буквально в подвешенном состоянии, и в один прекрасный момент новый уркаган взрывает цирк, повреждает антигравитационную основу, а Биг Биз прекращает свое существование.

Но к этому времени Грым и Хлоя уже внизу ("эфемерно-романтические девушки ангельского вида чувствуют приближение бедности не хуже крыс, покидающих нажитые места перед катастрофой"), а Дамалола преследует их на своей боевой камере "Хеннелоре". Точнее, преследует камера, ведь жирный прыщавый Дамилола не выходит из своего закутка, и даже отказывается эвакуироваться накануне окончательного краха Бизантиума. "Хеннелора " - его "второе, а точнее, первое тело", и он до конца так и не смог определиться, кто ему дороже, "Хеннелора" или Кая, поскольку до самого конца он воспринимает Каю как предмет бытовой технике, при том что не может без нее жить, камеру, в свою очередь, воспринимает как живой организм ("не знаю, кого из них двоих я люблю сильнее - "Хеннелору" или Каю"). "Я хорошо изучил эту резиновую душу" - до последнего держится своих убеждений рассказчик, хотя для самоуверенности нет никаких объективных оснований.

"Женщины, в том числе резиновые, все понимают по-своему" - Кая для Дамилолы, с одной стороны, не человек, с другой, ничем не отличается от обычной женщины, то есть и женщина для него - тоже не совсем человек ("сура ни в чем не уступит живой женщине" - отмечает он, обнаружив, что кукла потратила тайком все его сбережения). Кая, в свою очередь, дает Дамилоле Карпову понять, что человек ничем не отличается от машины, от механизма, от куклы: "Но химический бич, щелкающий в вашем мозгу, вовсе не ваш господин. Вы просто никогда не подвергали сомнению его право командовать".
И вообще "книжка написана на максимальном сучестве", о чем сказано прямо, и действительно, в сравнении с Пелевиным какой-нибудь убогий Венсан Равалек со своими убогими постапокалиптическими страшилками - просто безобидный дебильный ребенок, пускающий слюни Но в том и фокус, что при выставленном "максимальном сучестве" сквозь него прорывается нечто для Пелевина нехарактерное, во всяком случае, для Пелевина зрелого, для его сочинений последних десяти лет.

Дамилола, подсевший на "допаминовый резонанс" (сверхъестественное сексуальное наслаждение, которая способна доставить ему Кая в обмен на определенные уступки с его стороны), постепенно начинает колебаться между двумя вероятными объяснениями поступка Каи - "Просто потому, что она так запрограммирована" и "А может быть ее действительно настигла любовь". И приходит к выводу:
"Это кажется мне особенно обидной возможностью - и весьма вероятной. Ведь человеческая любовь - это программируемое событие, своего рода туннельный эффект, пробивающий матрицы сознания после импульса полового инстинкта. В Кае вполне могло произойти что-то похожее Ведь электрические цепи ведут себя по одним и тем же законам, симуляция это или нет". Более того, на последних страницах своего сочинения в нем пробуждается некоторая творческая самодостаточность ("это не креативный доводчик - я правда так подумал в эту минуту"), возникает мысль, способная оформиться в поэтичную фразу самостоятельно, без техподдержки.

Грым тоже не сразу понимает, к чему все идет: "Я верю в смерть с первого взгляда. Точно знаю, что она бывает. А про любовь с первого взгляда я только читал".
Их разговор с Каей, еще при первых встречах, отдает какой-то удивительной, по-пелевинским стандартам до неприличия примитивной наивностью:
- А что такое,по-твоему, любовь? - спросила Кая.
- Наверное, когда тебе хорошо с кем-то.
- а кому должно быть хорошо? Тебе или тому, кого ты любишь?

Окончательно (раз уж в действительности, как учит Алена-Либертина, время движется не от прошлого к будущему, а наоборот) сбивает с толку эпиграф из Сержа Гензбура на французском ("старофранцузском" - в понятиях реалий, описанных далее): "День за днем мертвые возлюбленные не перестают умирать". Пелевин как будт ставит под удар собственный философский (пусть квазифилософский) фундамент, ведь Кая и Грым обретают себя, растворяясь не в эфемерной "пустоте", "свете" и прочих псевдобуддистских ложных абстракциях, но друг в друге, и им, а также им новым соплеменникам, адресует свое послание, которое и представляет из себя текст романа, его рассказчик, Дамилола. Правда, рассказчик не способен далеко отойти от своих исходных мировоззренческих позиций, и полагает, что таким образом, пересылая книгу на парализованную "Хеннелору" (пока она преследовала Грыма на земле, у нее закончился заряд), осуществляет свою месть Грыму: "праздник начнется, как только Кая поймет, что меня уже нет - и Грым теперь не символический соперник, а новая мишень". Но это можно воспринимать и как обыкновенную, привычную для пелевинских опусов "диалектику", в которой он себя чувствует, пользуясь его же выражением из книги, "как рыба в говне", и где каждое мировозррение находит свой рупор и свои хлесткие формулы, выводя таким образом сочинителя из-под "подозрений" (все наблюдения и выводы Пелевин всегда, "Снафф" не исключение, подает через своих персонажей, а с персонажей какой спрос?), и как новый поворот, новые возможности для осуществления "подлинности" не через отказа от собственной личности, но, как это ни банально, через обретение любви.

Другое дело, что от этих осторожных и двусмысленных потуг на хеппи-энд тянет еще более беспросветным мраком, чем от обычных пелевинских приколов. Нет правды на земле, нет и выше (Пелевин окончательно компрометирует именно западный, либеральный, буржуазный образ мыслей - в отличие от "орка" Грыма, "пострусский" человек из офшара Дамилола Карпов, которому доверена в романе роль нарратора, так ничего и не понял), но нет ее нигде, Небытие - такая же фикция, как и Бытие, и это уже как-то совсем грустно, а вовсе не оптимистично. Потому что раствориться в свете, хотя бы метафорически, все-таки более приятная перспектива, чем прозябать в пустыне, завертываясь в шкуры, даже в обнимку с любимой говорящей куклой.

Пелевин вдруг превращается (снова - он уже таким был когда-то, последний раз, кажется, в "Чапаеве и Пустоте", а до этого - в своих совсем "детских" философских сказочках типа "Затворника и Шестипалого") из насмешника, для которого ничто не свято, в моралиста и учителя, будто бы всерьез обладающего великим знанием, хотя это всего лишь старомодные банальности: "Маниту не желает, чтобы у него были профессиональные слуги и провозвестники воли, и ему отвратительны наши таинства. Он не хочет, чтобы мы питали его чужой кровью, предлагая ему в дар наши юридически безупречные геронтофилические снафы". А под конец и вовсе припечатывает невесть откуда навалившейся духовностью - на последних страницах книги Дамилолы возникает старинный сочинитель Ivan Bounine, цитирующий "еще более древнего сомелье" по имени de Maupassant, всплывает Бернар с его размышлениями о смысле и предназначении, и когда "доводчик предлагает тонко сострить по поводу Бернара и Бернара-Анри (мол, велика ли разница, что выли перед смертью все эти сенбернары)" - рассказчик об этой возможности упоминает, но судя по характеру упоминания, советом "доводчика" намерен пренебречь, зато не упускает случая подчеркнуть еще один мотив - наличие Дюрера над рабочим столом и сравнения себя с "четвертым всадником". Довести самодовольно пупараса до раздумий о смысле жизни - это ведь надо же: "Зачем тогда Маниту резиновая кукла по имени "человек"?" Последний привет "эпохе Древних фильмов" - включение "Полета валькирий" в момент атаки "Хеннелоры", которая заканчивается праздничным фейерверком, изумляющим не только Дамилолу, но и Грыма с Каей - Дамилола за своими переживаниями забыл перевести камеру в "боевой" режим после того, как выполнял "халтурные" заказы в верхней части офшара.

Вместо обычного для пелевинских повествовательных структур коллапса повествование размыкается в возможность счастливого продолжения - но, во-первых, в этом продолжении не находится место даже повествователю (а про читателей и речи нет), а во-вторых, само это "счастье" какое-то уж очень непривлекательное, неаппетитное. Получше Пелевин придумать не смог, а раз даже он не смог - надеяться не на кого.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments