Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Моя жизнь в искусстве

Случайный вопрос: выходил ли я когда-нибудь на сцену? - застал меня врасплох и я, разумеется, ответил "нет". В общем, это правда - на профессиональную, равно как и на любительскую сцену, если не считать дурацких школьных утренников, в которых меня заставляли участвовать из-под палки (мой образ жизни с ранних пор носил ярко выраженный антиобщественный характер), я не выходил никогда, предпочитая роль стороннего зрителя. Но одно воспоминание более поздних, университетских времен, во мне живо.

Для допуска к экзамену по методике преподавания литературы каждой группе надо было показать драматическую композицию на материале, имеющем отношение к школьной программе. И хотя антиобщественный настрой во мне к четвертому курсу университета по сравнению со школьными временами только усилился, одногруппники уговорили меня, как самого "театрального" человека, взять ответственность за наш общий "творческий порыв" на себя. Мне предоставили полную свободу в выборе пьесы, распределении ролей и режиссуре.

Как любому, даже неудавшемуся театральному критику (а в момент описываемых событий я, уже будучи профессиональным журналистом, переживал свой первый переход от театральных рецензий к светским интервью, на другом уровне похожий путь пришлось пройти спустя четыре года) мне захотелось попробовать себя в театральной практике. Не мудрствуя лукаво, я предложил пьесу, которая пришла мне в голову сразу и которую я знал наизусть: мою любимую "Чайку" Чехова. Не всю целиком, конечно - для этого не было ни возможностей, ни необходимости, благо участников творческого процесса волновал единственно допуск к экзамену. Остановились на фрагменте первого действия, от диалога Дорна с Полиной Андреевной до истерики Треплева по поводу провала его пьесы о Мировой душе.

Специфика демографической ситуации на любом филологическом факультете известна: на 125 девочек - полтора десятка педиков (явных и скрытых). К тому же в представлении могли участвовать только сравнительно вменяемые коллеги (девочек из чувашских сел, попавших в университет по спецнабору, мы записали в "технический персонал"). Треплева, по его всегдашней несчастливости, выпало играть забитому страшненькому мальчику по фамилии Чуркин, который, возможно, памятен читателям по тексту "Маленькие радости".

Его возлюбленной Ниной Заречной стала моя бывшая одноклассница, с которой мы, с трудом просидев весь 11 класс за одной партой и оказавшись в одной университетской группе, окончательно друг друга возненавидели. Роль Нины Заречной, бросившей влюбленного Треплева ради писателя Тригорина и уехавшего за ним в Москву, родившей ребенка, но потерпевшей неудачу как в личной жизни, так и в актерской, была ей ненавистна. К тому же актрисой Зоинька была бездарной, а девушкой - не очень умной. Зато Аркадина наша была великолепна. Таня могла бы даже не учить чеховский текст, а сказать что-то от себя - настолько это роль была будто создана для нее, с такими точными интонациями она произносила "Ну что вы все про каких-то допотопных" в разговоре с Шамраевым, которого играл мой приятель Артем, звезда всего филфака. Подруга Тани, Оля, выступила как Полина Андреевна, подруга Зои Лена - как Маша Шамраева. Поскольку весь "мужской" ресурс нашего творческого коллектива был исчерпан, а ролей оставалось еще много, я, решив обойтись без Якова, остальные мужские роли отважился исполнить сам, взяв на себя одновременно реплики Дорна, Сорина и Тригорина.

Сцена представляла собой битком забитую небольшую студенческую аудиторию через стенку от кафедры литературы. Сначала Оля-Полина Андреевна домогалась меня как Дорна, опасаясь, как бы я не простудился, и умоляла забрать ее от мужа, а я лениво отнекивался, мол, я старый, одинокий человек и женщины меня интересуют исключительно как акушера. Затем выходила великолепная, лучшая в нашей постановке пара Таня-Артем. Лучшей Аркадиной, сколько бы не видел я профессиональных "Чаек" впоследствии (а в этой роли я смотрел и Чурикову, и Васильеву, и Муравьеву и множество других актрис), я не представляю себе до сих пор. Шамраев был безупречен ("Пала сцена, Ирина Николаевна..." - Артем делал глубокие ударения на гласных, и вся пошлость, тупость и грубость Шамраева с каждой гласной вылезала наружу). Все рассаживались перед "подиумом", на который должна была выйти Нина.

Дальше было хуже, потому что "прореха на человечестве" Илюша Чуркин, исполняя главную роль, естественно, забыл текст Треплева. Аркадина, которая перебрасывается с сыном репликами из "Гамлета", взбесилась и стала читать текст Шекспира в режиме монолога. Я подбрасывал реплики уже от Сорина. Наконец, промямлив "Так пусть нам представят это НИЧЕГО", Чуркин дал сигнал Зоиньке.

Завернутая в простыню Зоя с чувством заголосила: "Люди, львы, орлы и куропатки..." Текст она старательно выучила, но поскольку ничего в нем не поняла, переставила местами куски и окончательно запуталась. Впрочем, пьеса Треплева по сюжету "Чайки" все равно должна была провалиться, а пришедшая в себя после демарша "сына" Аркадина вновь блеснула ("Доктор снял шляпу перед дьяволом, отцом вечной материи!"). Собрав все желчь и всю досаду, Чуркин-Треплев выкрикнул: "Пьеса кончена! Занавес!". Зоя, не преминув зачем-то раскланяться в сторону преподавательницы по методике литературы, удалилась. Следующую сцену мы провели "на пять": тон здесь снова задавала Аркадина: заслышав песню "с другого берега реки" и пустившись в воспоминания, она начала заигрывать со мной (я уже снова был Дорном), потом в ней вдруг проснулись материнские чувства ("кажется, я обидела моего мальчика, я непокойна"). На этом представление должно было закончиться, но подруга Зои, раздасадованная, что той досталась главная роль с большим количеством текста, а ей - одна реплика Маши ("Пойду поищу его. Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч!"), выкинула фортель, которого не ожидал никто, включая меня как автора инсценировки и режиссера. Заранее выучив монолог Маши из финала первого акта, который мы отбросили за ненадобностью, она стала произносить его, бродя между рядами публики, признаваясь вконец ополоумевшему Чуркину в любви.

Впрочем, представление имело успех. Меня хвалили за режиссерский, но еще больше за актерский профессионализм. Преподавательница по методике отметила, что моя роль была лучшей (то, что мой текст был компиляцией сразу трех ролей, никто, кажется, даже не заметил), похвалили Аркадину, а также Нину (за длинный монолог), пнули вечного неудачника Чуркина за то, что забыл слова в самый ответственный момент, и всех допустили до экзамена. Который Чуркин все равно умудрился не сдать.

С Таней и Олей (Аркадиной и Полиной Андреевной) мы оказались почти соседями во время моей жизни в Кузьминках. Таня с мужем и маленьким сыном жила напротив моего дома по другую сторону Волгоградского проспекта, а Оля приезжала к ней в гости. Но семейная занятость Тани не позволила нам видеться часто, а редкие встречи, как обычно, были мне неинтересны, и на ее следующее письмо через несколько месяцев я ответил резко по содержанию и хамски по форме. Олина СМС еще через несколько месяцев осталась вовсе без ответа. Больше мы не общались.
После нескольких лет молчания я получил электронное письмо от Артема, с которым какое-то время мы были близкими друзьями. Обменялись несколькими короткими письмами. От предложения встретиться я отказался, переписку свернул.
Чуркин, панически боявшийся армии и готовый ради этого пойти в сельские учителя, умудрился попасть из лаборантов в аспиранты и, кажется, удачно откосив от армии, продолжил "научную" деятельность.
Лена (самозванная Маша Шамраева) стала средней руки бизнес-вумен, к зависти своей "лучшей подруги" Зои. Сама Зоя, исполнительница роли Нины Заречной, еще со школы одержимая идеей замужества и распугавшая этой одержимостью всех потенциальных женихов, родила внебрачного ребенка и до сих пор живет с родителями.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments