July 27th, 2021

маски

за меня скажут мои слезы: "Ариодант" Г.Ф.Генделя в Большом, реж. Дэвид Олден, дир. Джанлука Капуано

При отсутствии мега-концептуального решения достоинства режиссуры Дэвида Олдена трудно оценить с первого взгляда -

- а со второго, да еще попав на тот же состав исполнителей (любопытно было бы, конечно, разные сравнить... малость недорассчитал!), нельзя не отдать должное, как аккуратно он при внешней статике музыкальной драматургии "оживляет", помимо эмоционального, психологического наполнения (тут скорее уместны комплименты по адресу артистов, хотя самый великий артист ни на что не годен без толкового режиссера), и движениями, жестами, нехитрыми, но эффектными ходами каждую из длинных-предлинных (и красивейших, но все же по сегодняшним стандартам чересчур пространных) арий: забывшись самодовольством и предвкушением торжества зловещий Полинесс на середине сольного номера комично падает со стула; Ариодант в отчаянии швыряет, разбивая о стену, бокал; готовая на подлость ради любви Далинда тянет, обжигаясь, ладони к огню подсвечника (и это только в первом из трех актов!) - все сделано осмысленно и актерски, драматически прекрасно отыграно исполнителями.

При повторном просмотре заметнее, правда, и недостатки, и сомнительные моменты режиссуры - к примеру, явно зря Олден распластывает постоянно солисток по сцене, заставляет их петь, лежа ничком, а тем более перекатываться, если к тому же учесть, что не всем из них подобные физические упражнения даются с одинаковой легкостью... Вообще легкости - при всем изяществе постановки Дэвида Олдена и оформления Иэна МакНила! - спектаклю, пожалуй, малость не хватает: заданная игровая тема, прием "театра в театре" (кульминацией его становятся в начале третьего акта появляющиеся валики-"волны" ручного привода - характерная сценическая машинерия эпохи барокко - откуда "выплывает", "барахтаясь", незадачливый утопленник Ариодант, а вслед за ним и раскаявшаяся предательница Далинда) всяко предполагает иронию, юмор, даже сарказм по отношению к героям оперы и трагическим (благо все равно дело идет к хэппи-энду) перипетиям сюжета - но действию в целом присуща некоторая тяжеловесность...

Иронии - да и актуальности если не содержательной, то стилистической - "Ариоданту", премьера оригинальной версии которого состоялась все-таки в 1993 году, буквально в прошлом веке, придает, как ни странно, балетно-мимансовая часть, которую я тоже оценил в основном со второго раза: под занавес каждого из актов следует развернутая танцевальная сцена, и вот они-то (хореограф Майкл Киган-Долан) как раз привносят ту необходимую ироническую, игровую краску в через край "серьезную" (естественную для opera seria, но не для современного оперного спектакля на эту музыку) историю: пародийный - а по теперешним понятиям и травестийный - "придворный" театр в честь помолвки принцессы (первый акт); галлюцинации временно помешавшейся от горя Гиневры с катящимися по сцене яблоками, одно из которых злодей Полинесс наколол на шпагу и предлагает в качестве метафорического "искушения" мимансовому двойнику героини (второй акт); куклы или клоуны, бродяги или умалишенные, обтрепанные, увечные - а может, это остаток массовки "погорелого" дворцового театрика задержался на "зазеркальных" подмостках? даром что ли виртуальные языки пламени компьютерной анимацией лизали заднюю стенку декорации почти всю вторую половину третьего акта?.. - оттеняющие конвульсиями "пляски смерти" дежурную счастливую развязку (финальный танец, параллельно с которым свою "горчинку" вносит в праздничный апофеоз Далинда, рыдающая над шлемом Полинесса, убитого в бесчестном поединке, и Лурканий, неловко старающийся ее утешить).

Оркестр (благодаря выдающемуся дирижеру Джанлуке Капуано в первую очередь, а также приглашенным лютнистам, героически отработавшим премьерную неделю "Ариоданта" по четыре часа ежевечерне!) радовал сверх меры. Исполнительница заглавной роли Ариоданта, меццо-сопрано Паула Муррихи - хотя, разумеется, она и не специально для московских гастролей разучила партию, а наверняка поет ее очень давно... - к последнему из выступлений первого состава в премьерной серии заметно свободнее чувствовала себя и показалась мне гораздо артистичнее, "живее", убедительнее (при местами неидеальной кантилене...), чем на пресс-показе. Кристоф Дюмо в образе Полинесса безоговорочно великолепен! Разве что Лурканий-Бернард Рихтер как сразу, так и к "прощальной гастроли" грешил недостатками вокала и не вполне точен был в дуэтном партнерстве; ну и Альбина Латипова - хорошая, голосистая певица, стилистику барокко (все же сейчас есть с чем и с кем сравнить) не на сто процентов себе "присвоила"; плюс к тому безумие, умопомрачение ее Гиневры в конце второго акта, как ни крути, ближе к какому-нибудь прочувствованному-пережитому "Иван Сергеич, хочешь, в сад пойдем...", чем к иронично-пафосным, с привкусом нарочитой, наигранной "театральщины" древнебританским страстям Ариосто-Генделя-Олдена. А постановка, если к ней приглядеться, от акта к акту все более увлекает - ну по крайней мере внутритеатральный, игровой мотив (за отсутствием чего-то фундаментальнее и осмысленнее) в ней не просто обозначен, а развивается последовательно, отдельными режиссерскими находками способный и удивить, и позабавить, если уж не озадачить и не потрясти.

маски

если люди перестанут верить: "Трилогия братьев Леман", Picadilly Theatre, 2019, реж. Сэм Мендес

Второй раз после ММКФ выбрался в кинозал, впервые за весь пост-карантинный период на кинотрансляцию театрального спектакля, поскольку уже привык смотреть их онлайн из-под одеяла без трусов, но тут дело такое, что, может, зрелище и не самое на первый взгляд роскошное, а предпочтительнее ради него сходить в кино! На сцене (в нашем случае на экране) - всего три актера, помещенные в крутящийся стеклянный "аквариум", изнутри нехитро меблированный (сценограф Эс Дэвлин), а основным и практически единственным символическим элементом оформления служат груды картонных коробок, в каких обычно (ну по крайней мере для западных и особенно американских фильмов обычно) уволенные сотрудники выносят из офиса личные вещи. Эти коробки вместе с простейшей конторской мебелью составляют, помимо видеопроекций на заднике, декорацию монументального, эпичного трехактного спектакля, внутренняя хронология которого охватывает без малого два столетия и вмещает биографии нескольких поколений семьи еврейских иммигрантов-предпринимателей, начиная с переезда в 1844 году из Баварии в Алабаму старшего из трех братьев, Хаима (запросто переименованного американским таможенным чиновником в Генри, но свято хранившего на новой почве древние традиции предков), заканчивая крушением бизнес-империи "Леман бразерс" в 2008-м как характерного явления для мирового кризиса на фондовом рынке, к моменту которого в правлении корпорации уже ни одного носителя фамилии отцов-основателей не осталось. Всего трое актеров - впрочем, блестящих: Бен Майлз, Адам Годли, а главное, Саймон Рассел Билл (несколько лет назад запомнившийся мне заглавной ролью в "Тимоне Афинском" Шекспира, которого я тоже в кинотрансляции смотрел), без каких-либо высокотехнологичных спецэффектов и даже без старорежимной театральной атрибутики вроде накладных бород, а что совсем удивительно, вовсе без переодеваний, не снимая строгих немарких пиджаков (художник по костюмам Катрина Линдси) на протяжении трех актов буквально, на глазах перевоплощаются в представителей разных поколений семьи, включая женщин и детей, не говоря уже о стариках (это отчасти наивно и потому весело, но вместе с тем и парадоксально убеждает драматически!), за их лицедейством - в лучшем смысле слова - наблюдать отдельное удовольствие, этим "Трилогия братьев Леман" сродни эпического размаха постановкам Робера Лепажа, в частности, "Трилогии драконов", "Липсинку", "Семи притокам реки Ота" и др. (хотя визуально произведение Мендеса гораздо скромнее, аскетичнее, лаконичнее); но все-таки не этим спектакль меня в первую очередь подкупил, а качеством драматургии.

В основе - радиопьеса Стефана Массини, рассчитанная на 9 (девять!) часов эфира; для театра ее адаптировал Бен Пауэр и превратил в трехактную, вероятно, пожертвовав многими занятными подробностями характеров и судеб героев (в третьей части, правда, история превращается, к сожалению, отчасти в дайджест финансовых сводок и повествовательность теряет в связности, становится пунктирным); но отчего ни драматург, ни режиссер (более известный по киноработам) не стали отказываться - так это, во-первых, от разветвленной, чуть ли не масштабов опер Вагнера (и ассоциация неслучайная, "гибель богов" здесь, конечно, в культурном "анамнезе" присутствует! и вагнеровская, и висконтиевская, и всяческие семейные саги 19-20 вв, Томаса Манна, Джона Голсуорси, Теодора Драйзера и далее везде вплоть до Максима Горького, тоже!) система фраз-лейтмотивов; а во-вторых, ключевые для восприятия истории Леманов в целом библейские, ветхозаветные реминисценции. Что касается первой особенности текста - пьеса из себя представляет по сути драматическую поэму (вплоть до того, что актеры о своих персонажах нередко говорят в третьем лице), где закольцованы и повторяются не только отдельные метафорические образы, но и синтаксические периоды; за развитием драматургической формы, то есть, наблюдать не менее интересно, чем за виртуозным лицедейством исполнителей, но более всего в той ее части, которая определяется второй особенностью пьесы. А именно - важнейшим, на мой взгляд, фундаментальным лейтмотивом "Трилогии" становится божья кара, насылаемая на род людской за грехи, и в самую первую очередь за безверие, за отпадение от Господа-Создателя, глобальная катастрофа, будь то Всемирный потоп (в пьесе он сопоставляется напрямую с биржевым кризисом 1929 года и последующей "великой депрессией"), Вавилонское столпотворение (о нем заходит речь в связи с глобализацией, когда языковые барьеры становятся препятствием к дальнейшему наращиванию выгоды и требуется "универсальный язык" ради более успешного ведения международной торговли), или, что на мой взгляд имеет первостепенное значение для понимания спектакля, Казни египетские.

"Трилогия братьев Леман" хороша тем, что вопреки даже утверждениям самих авторов и продюсеров в интервалах между актами, она не сводится ни к одному из заявленных в ней содержательных пластов, не впадает в пошлую аллегоричность (это при библейских подтекстах!) и не манипулирует реакциями аудитории, не навязывает готовых ответов, выводов, мало того, и вопросы каждый волен ставить перед собой исходя из зрительского и житейского опыта собственные, в зависимости от "считанного" уровня текста: кто-то увидит анти-капиталистический памфлет, иллюстрирующий тезисы классиков марксизма-ленинизма о неизбежном крушении паразитарного империалистического капитализма (а то и вовсе аргумент в пользу инвектив по адресу еврейских дельцов, ничего не производящих, но безбожно наживающихся на честных тружениках, какими полны, скажем, "Дневники писателя" Достоевского, не говоря уже о некоторых более одиозных позднейших литературных сочинениях); а кто-то - наоборот, еврейскую, чуть ли не "талмудическую" притчу, для чего "Трилогия" формальных поводов дает не меньше, отталкиваясь от завязки про трех братьях-"патриархах", ступивших на землю обетованную давших начало роду, заканчивая опять же прямыми отсылами к Ною, Вавилону и Моисею; ну и жанр семейной саги, заимствованный из реалистической прозы 19го века, тоже никто со счетов не сбрасывает. Лично мне, однако, религиозная подоплека сюжета видится принципиальной, и не только в свете "популярной иудаики", не только с точки зрения истории отдельно взятой семьи и отдельно взятого предприятия. Экономика т.н. "общества потребления" (расхожий пропагандистско-идеологический жупел, абсолютно лишенный настоящего смысла, но удобный в обращении) будто бы - недвусмысленно, как бы сами себя разоблачая, заявляют персонажи со сцены и с экрана - держится на вере, что покупать надо как можно больше, и не из необходимости, даже не из желания, а потому что покупать и значит жить... В третьей части спектакля с несколько безвкусной навязчивостью и прямолинейностью ставится вопрос ребром: что будет, "если люди перестанут верить?" - и подразумевается, что вопрос этот риторический... Однако применение его в предложенном контексте подразумевается ограниченное: дескать, тут вся потребительская, паразитическая система и обвалится в момент, что и требовалось доказать - а между тем заданная проблема куда шире, чем, может быть, кажется и драматургам, и режиссеру.

В средней части пьесы есть эпизод, где один из маленьких Леманов, представитель второго поколения клана, доводит до исступления учителя-ребе своими рассуждениями по поводу толкований Ветхого завета, к примеру, сюжета о Казнях египетских. Раввин опрашивает детей, и каждый из учеников должен назвать одну казнь, затем следующую и т.д. (число 10, кстати, и в других элементах структуры пьесы обнаруживается, текст в плане формы выстроен изощренно, очень просчитанно), доходит до маленького Лемана и у ребе завязывается спор с ребенком по поводу египетских первенцев: мальчик говорит - стоило ли трогать невинных младенцев, если Бог мог запросто убить фараона и освободить евреев от его тирании? Как ни странно, с этого "недоверия" к Богу, сомнения в его исключительной мудрости и справедливости, высказанное ребенком на заре нового материалистического и прагматичного двадцатого века, похоже, и начинается закат империи Леманов, худо-бедно, а все же благополучно пережившей до того Гражданскую войну в США, а затем и две мировые, и попутно "великую депрессию". Траур по первым Леманам согласно завету прародителей и традицией, вывезенной ими из Баварии, длился неделю - на целую неделю, с убытками не считаясь, закрывали еще не слишком крупное на тот момент семейное предприятие; а самый старший из братьев, всего лишь владевший лавкой в провинциальном городке на Юге, непременно запирал ее в Шаббат, но открывал в воскресенье, когда отдыхали все прочие. Когда умирали дети "патриархов" клана, траур по ним сократился уже до трех дней, но хоронили их по-прежнему сообразно традиции, в гробах без ручек, а на прощание собиралась вся родня. По случаю скорби о последнем Лемане, остававшемся в правлении некогда семейной фирмы, офис транснациональной корпорации закрылся... на три минуты - большего простоя современные дельцы не смогли и не захотели себе позволить. Вскоре фирма обанкротилась и дело с почти двухвековой историей в прежнем виде перестало существовать - вольно усматривать в том сугубо экономические причины и винить спекулятивный, непроизводительный характер капитализма сегодняшнего типа, у истоков которого стояли как раз и Леманы тоже (вместо того, чтоб инвестировать в производства, на каком-то этапе предпочитающие делать деньги из денег, то есть фактически "из воздуха", богатея на торговле и перепродаже акций: фиктивного, а не реального товара); или рассматривать измельчание героев от поколение к поколению с психологических, моралистических позиций (достаточно проследить, как решительно добивались своих невест первые Леманы - и как впоследствии богатого наследника окрутила на скачках нахальная разведенная шлюшка); но мне думается, речь идет не только о политэкономии или, на худой конец, обыденной морали, а все же о том, что вера сменилась "доверием" в чисто утилитарном и условном его понимании: вместо Бога человечество постепенно, незаметно, зато бесповоротно вверилось "трастовым" компаниям... буквально "поклонилось Золотому Тельцу" (этот библейский образ не проговаривается в тексте напрямую, что было бы вульгарной манипуляцией - но непременно приходит на ум)!.

Крушение башни (целых двух...), потоп (обвал курсов) и остальные "казни египетские" не замедлили последовать - но данная проблема, чем спектакль, мне кажется, дополнительно ценен, касается отнюдь не исключительно капитализма, хотя, безусловно, его создатели по привычке, по инерции (и вот это не слишком интересно) осваивают весь набор лево-либеральных демагогических клише ("общество потребления" лишь самое расхожее среди них); что угодно в человеческой жизни, любая, а подавно общественная затея начинается с веры - капитализм, мировая революция, коммунизм в отдельно взятой стране, национал-социализм, государство Израиль... - и мечты рушатся, когда вера утрачена, даже если изо всех сил и с применением любых "научных" знаний действовать, трудиться с фанатичным усердием, безжалостно расправляться с конкурентами и врагами... Смышленый и отважный еврейский мальчик Леман чего-то важного, стало быть, в свое время недопонял: если Господь всемогущий вместо того, чтоб тупо убить фараона, заморачивается насчет этакой нелепицы, как дождь из жаб, то уж наверное, знает, что делает и зачем. А вот человеку стоит поднапрячься, чтоб уяснить, зачем - хотя, в общем-то, ответ лежит на поверхности: как говорится, Бог не фраер. 
маски

Музей славянской культуры им. Константина Васильева в Лианозово

Когда свое время опережает гений - это как бы нормально и в истории тому немало примеров; но опередить время для не-гения - должно быть, обидно вдвойне... Сегодня "живопись" (с позволения сказать) Константина Васильева - а родившись в 1942-м, он запросто мог бы дожить до наших дней - наверняка висела бы в Третьяковской галерее ну если не в постоянной экспозиции, то на выставках курируемых армейскими митрополитами определенно, в итоге же и московский музей, носящий его имя, довольствуется преимущественно репродукциями в рамах, подлинников кот наплакал, хотя и по тем, что есть, и по копиям составить впечатление о творчестве (опять же с позволения сказать...) художника удается.

Идеологически полузабытый Константин Васильев принадлежит к тем с недавних пор опять востребованным "почвенникам", которые в 1960-80-е составляли параллельное еврейско-либерально-интеллигентскому диссидентскому подполью неофициальное  движение, противостоящее "кремлевским сионистам", под каковыми "почвенники", истинные патриоты земли русской, имели в виду не только этнического еврея-гэбиста Андропова, что еще куда ни шло, но и Хрущева с Брежневым, и даже для Суслова исключения не делали. Впоследствии такого розлива антисоветский по сути православный патриотизм органично слился с коммуно-эсесеровско-сталинским, благо марксистская идеология уже и для Сталина носила скорее факультативный и почти декоративный характер; но в 1960-70-е отвергая категорически марксизм, интернационализм и классовую борьбу, а упирая на борьбу рас и религий, да еще фактически отождествляя древнеславянские племена с древнегерманскими (и тем автоматически, вольно или невольно, сознательно или бессознательно противопоставляя это единство "агрессивному евро-атлантическому" блоку во главе с враждебными славяно-германцам англо-саксами) мыслящие подобным образом товарищи сильно рисковали, ну или как минимум едва ли могли рассчитывать на признание властью, уж если Илья Глазунов, по этой линии тоже себя числивший, будучи и востребованным, популярным, и в своем роде обласканным, нередко попадал под раздачу, что уж говорить про деятелей калибром помельче, а Константин Васильев, при видимом сходстве с тем же Глазуновым и аналогичными ему творцами и пластического языка, и образного мышления, явно мельче, еще вторичнее: тот же академический соцреализм, доведенный до крайностей салонного кича, но совсем уж кричаще-безвкусный.

В недолгой мирской жизни Васильев обустроиться как следует не сумел, а может и не особо стремился, отдавая приоритет духовности перед бытовым комфортом; школу успел получить, в принципе, хорошую, рисовать умел не хуже многих (графические штудии вполне сносного для ученического уровня качества), акварельки у него (парочка в витрине завалялась) годные; но пробавлялся халтурной карикатуркой (также имеется один полиграфический образчик жанра), хотя душой стремился, как водится, в мир горний за Достоевским и Вагнером... Тем не менее после того, как в 1976 году, написав свое программное полотно "Человек с филином" (свят-свят-свят!) и осознав правильность предстоящего пути (заодно выбрав себе псевдоним Константин Великоросс) Васильев, несколько дней отмечавший на радостях снизошедшее на него "откровение", был насмерть раздавлен поездом на железнодорожном переезде (причем вместе с "другом" - гомосексуальность для почитателей брутальных древних северных героев вообще довольно характерное явление...), о нем подзабыли до поры, то есть доброхоты-почитатели какие-то вроде бы проводили выставки, но это все, конечно, по меркам того времени было явлением маргинальным; а вот к концу 1990-х Константина Васильева вспомнили уже энтузиасты позначительнее. Правда, любители живописца столкнулись с преградой в лице его сестры-наследницы и покровительствующих ей эмигрантов-евреев, так что наследие Васильева сосредоточено, говорят, преимущественно в Казани (где ему также посвящен отдельный музей), а в Москве возник т.н. Музей славянской культуры, носящий его имя, но не владеющий подлинниками автора.

Единственное - зато циклопических размеров - оригинальное живописное полотно Константина Васильева в экспозиции музея представляет собой характерную для нацистского или сталинского неоклассицизма композицию на примечательный (равно и для славянской, и для советской культуры...) сюжет "Валькирия над поверженным Зигфридом". Мифологическая тематика и на остальных холстах (копиях) заметно преобладает - бородатые, мохнатые, насупленные деды-всеведы, Илья Муромец и "голь кабацкая" (одна из самых колоритных в музее композиций... - опыт карикатуриста даром не проходит!),другие, конкретные и обобщенные персонажи фейковых "былин", сочиненных от имени т.н. "русского народа" еврейскими учеными в библиотечных кабинетах, зловещие волкодлаки и прочий славянизм перетекает с репродукций Константина Васильева на холсты его последователей (при входе и на втором этаже развешаны их произведения тоже). Но есть и женские портреты - в духе тех, какими торгуют (и какие рисуют тут же, "с натуры" по заказу клиента) на Арбате или в переходе под Крымским валом. Есть и пейзажи - впрочем, только на первый взгляд идиллические - космополитизм Левитана или Куинджи славянскому художнику чужд, в опушке лесной чаще он готов усмотреть "Лесную готику" (название картины - тоже представленной репродукцией - с "готическим" стрельчатым окном-просветом между исконно русскими елками, ну так и "готика", надо полагать, стиль коренной славянский?). Образу медведя Константин Васильев и его последователи тоже отдали должное.

Но особое место, понятно, в экспозиции занимают копии полотен, как это сейчас называется, "военно-патриотического" толка - и примечательна двусмысленность "иконографии", в рамках которой решена данная тема: достаточно взглянуть на орденоносного "маршала победы" Г.К.Жукова, расправляющего крылья накинутой сверх парадного сталинского мундира шинели очевидно эсесовского покроя, то ли попирающего груду поверженных свастик, то ли вырастающего торжественным монументом из нацистской символики, будто статуя на пьедестале (физиономия у победителя-орденоносца соответствующая - сраду видать: истинный ариец, характер стойкий, нордический, беспощаден к врагам рейха)! Столь же амбивалентны (с оглядкой опять же на валькирий, зигфридов, вотанов и одинов с других картин художника!) изображения колонн вермахта, шествующих сквозь разрушенные православные церкви - может, это захватчики, уничтожающие все на своем пути, а может и освободители, избавляющие славянских братьев от чуждых, наносных (восточных, азиатских... еврейских, в конце концов!) идей и атрибутов... Геральдические орлы, кочующие у Васильева из картины в картину, способны развеять остатки сомнений - с византийскими сходства не прослеживается, тогда как от германо-скандинавских, проще говоря, от нацистских их сходу не отличишь. Впрочем, так или иначе стоит признать - языческая мифология (воплощенная и в природной, и в антропоморфной образности, и в исторических сюжетах) Константина Васильева с его идейными заединщиками-соработниками православию отнюдь не противоречит, а напротив: православие - и есть сугубо языческий культ, очень сильно и принципиально (на том он и держится) милитаризованный, безусловно родственный, если не вовсе тождественный мифологическим химерам нацизма - удивительно, что в Москве есть музей, помогающий это уяснить и не позволяющий забыть.

Надо полагать, в этот Музей славянской (простигосподи) культуры даже мы, бывалые красные следопыты/черные краеведы пионерского отряда им. Тани Савичевой не то что б никогда в жизни не попали, но и никогда б не услыхали о нем и не узнали о том, что существовал когда-то такой художник, как Константин Васильев, если б накануне не сели сперва по ошибке не в нужный нам автобус, а в другой, и затем не пропустили бы остановку, после которой выходить уже не имело смысла, а проще оказалось доехать до конца; там, в конце пути, нас ждал парк Лианозово, а в нем, помимо прудиков с уточками (и лавочками), артефактов в эстетике барселонского модернизма (деревья-"грибочки" будто по эскизам Антонио Гауди вылеплены!), абстрактно-геометричных реечных ворот на входе и прочих примет собянинского благоустройства, единственный домик, уцелевший от дачной застройки рубежа 19-20 вв.: домик, принадлежавший, собственно, купцу Лианозову, скромный образчик модерна, с неплохо сохранившимся внешним обликом (после революции тут размещался отдел ЧК, позднее, как водится, много что еще, включая предприятия общепита), а также, что выяснилось потом, при несохранившийся интерьерах все-таки частично уцелевшей и внутренней планировкой (лестницы, арки) - в нем то последние двадцать лет с копейками и размещается музей. Вход, между прочим, отнюдь не бесплатный (даже с льготами только скидку дают), впрочем, и не безумно дорогой - хотя за набор фотокопий с и без того сомнительных живописных оригиналов все-таки безбожно деньги брать.

Изначально нас привлек домик и кусок прилегающей к нему территории - доброхоты, почитающие Васильева, от цпкио "Лианозово" с чисто славянской хваткой оттяпали нехилый участок и доступ на него открыт лишь в часы работы музея, а домика не видно за густой листвой деревьев, так что изначально в основном ради лианозовской модерновой дачи мы вернулись сюда на следующий день, а попутно уже заинтересовались идейно-художественным феноменом Константина Васильева. На участке, помимо дачного модернового домика, выстроен новодельный деревянный теремок, тоже музейный, тоже с отдельной экспозицией - и тоже за отдельную плату! (но в основном там проводятся мастер-классы по игре на гуслях, изготовлению славянско-православных магических амулетов и прочим традиционно ведическим забавам), а между постройками наряду со скульптурными репликами живописной образности Константина Васильева (ваятель - Виктор Гончаров, чье творчество отдельно представлено на верхнем этаже дома-музея в комплекте с коллекцией гармошек и прочей опять же типической для славянского культурного обихода утварью) обнаруживаются пара капищ, одно с костровищем (не иначе - жертвенным? надеюсь, Велесу или Одину приносят на костер православных младенцев), другое с выложенными спиралью булыжниками (символика тоже вполне очевидная, функциональность в несколько меньшей степени, остается догадываться). Сказать, что музей переживает наплыв посетителей, язык не повернется - но гораздо удивительнее, что мы в нем не одни ходили, а нашлись и еще неравнодушные к славянской культуре праздношатающиеся; один такой - моих примерно лет, с забранным в пучок хвостиком, современный викинг, а может даже и конунг - когда мы уже выходили (я краем уха слышал его разговор со смотрительницей) утверждал, что люди возникли раньше обезьян, просто у некоторых из них были собачьи головы.




Collapse )
маски

Тимирязевская-Михалково

Красные следопыты/черные краеведы пионеротряда им. Тани Савичевой не ограничились исследованием парка Лианозово и расположенного на его территории Музея славянской культуры им. Константина Васильева -

- а на следующий день, как и собирались изначально, отправились обозревать комплекс Тимирязевской академии. Вроде бы не так далеко от центра он расположен - а многие ли там бывали? Кое-какая молодежь в период каникул зависает по темным углам парка, гуляют собачники, но по сегодняшним московским меркам территория в основном приятно безлюдная. А ведь это, если не ошибаюсь, не имеющий в Москве аналогов полноценный "университетский городок" (у МГУ же, разбросанного по городу, нет похожего?), с историей, насчитывающей всяко более полутора столетий! Академия расположилась на землях усадьбы 18го века Петровско-Разумовское, от которой даже кое-что сохранилось, и, что удивительно, в не совсем руинированном состоянии, а, к примеру, старинная ферма до сих пор служит офисом деканату одного из факультетов Тимирязевки. Всего же корпусов десятки, и выстроены они в самых разных, подобающих каждый своей эпохе, стилях - от неоклассицизма конца 19го века далее везде: конструктивизм, сталинский ампир, "брутализм" брежневского модернизма... Но парадоксально их органичное сосуществование в едином пространстве с природным ландшафтом, который не сильно портит даже просочившееся и сюда беспощадное "собянинское благоустройство" в виде качелек, бордюрного камня и циклопических декоративных клубничек на железобетонных постаментах. На главном здании, мимо которого ходят трамваи и автобусы - характерный набор мемориальных досок: одна посвящена В.Г.Короленко (он сельхозакадемию, или как она в его время называлась, закончил еще в 19м веке, прежде, чем сосредоточиться на литературе), другая М.И.Калинину (он тут выступал, напутствуя будущих строителей коммунизма), третья Н.И.Вавилову (для строительства коммунизма сделавшего побольше М.И.Калинина, и глядишь, построившего бы вожделенный коммунизм, если б не вмешались православные и не поубивали всех строителей без разбора, чтоб не нарушали привычного на руси житейского распорядка). Кроме доски Н.И.Вавилову в глубине комплекса установлен и памятный бюст - аккурат напротив гигантского В.И.Ленина, кстати, очень занятного (памятник образца 1955 года, скульптора Яцыно, изначально стоявший на Ленинградском вокзале, но потом заменивший рассыпавшийся бюст работы Королева - переходная эпоха... вообще же статуи и бюсты на территории отличаются таким же стилистическим разнообразием, как и постройки архитектурным), вдобавок у постамента сооружен импровизированный "алтарчик" с сердечками, чашкой плова вместо кутьи и воткнутой в нее сигаретой вместо свечки. Кроме генетика Вавилова увековечен мемориальной доской на одном из факультетских корпусов и экономист Чаянов, и другие спецы, чья наука православным не сгодилась и ученых пустили по русскому обычаю в расход. А едва ли не самое чудесное здание - возле трамвайной линии стоящий т.н. дом Шредера-Вильямса: деревянная жилая постройка, изначально принадлежавшая придворному садовнику-датчанину, а затем и до сих пор занятая семьей профессора Вильямса, то есть академик давно почил и похоронен, между прочим, тут же, на участке при домике, в котором продолжают жить его наследники (пятое, говорят, поколение). Нам же свезло уже тем, что пока нынешний хозяин выгуливал собачку, мы через открытые ворота прошли в садик и осмотрели дом (резные слуховые окна, затянутые плющом веранды и проч.) со всех сторон прежде, чем проехать несколько остановок на автобусе и оказаться в Михалково.

С недавних пор в Михалково удобно добираться до МЦК, но все равно я раньше тут не бывал и оказался впервые - периметр усадьбы, стены и башни, спроектированные аж самим Баженовым, оказались заперты (номинально они должны быть открыты до 18, но как показала на следующий день практика - а мы вернулись засветло - их не отпирают вовсе несмотря на то, что нового хозяина мемориальной недвижимости к тому обязал суд!), снаружи через решетку пожелали спокойной ночи спящему без того вечным сном льву (похоже, что гипсовой копии некогда мраморного оригинала...), однако вокруг нашлось и без того немало интересного, в частности, постройки, особенно жилые (и до сих пор по прямому назначению используемые) корпуса суконной мануфактуры "Иокиш" с необычайными, "утопленными" под землю на десяток ступеней крылечками подъездов. Головинские пруды, где также существуют и отреставрированные баженовские башенки-ротонды. С другой стороны, ближе к станции МЦК, располагается бывший дом культуры фабрики Алексеева, спроектированный в 1920-е Леонидом Весниным, но здание пришло в упадок и заперто, ранее перестраивалось неоднократно, последними его обитателями были "свидетели Иеговы", ныне разгромленные православными в порядке недобросовестной конкуренции - и все-таки строгий конструктивистский ордер дает о себе знать. Еще одну достопримечательность места впотьмах оценить невозможно - близ стены баженовской усадьбы рядом со стелой, посвященной "чернобыльцам" района, установлен, похоже, в 1970-е, памятник Зое Космодемьянской, весьма для своего времени характерный образчик парковой скульптуры (не помпезный, а скорее камерный и даже, как ни странно, лиризма не лишенный) - я статую Зои увидел только на следующий день, но уж зато, имя в запасе пару часов, мимо нее мы не прошли, а отметились как подобает.



Collapse )