July 20th, 2021

маски

ты на бабушку не ругайся: "Первый хлеб" Р.Ташимова в "Современнике", реж. Бениамин Коц

Первой премьерой сезона в новом "Современнике" стало "Собрание сочинений" Евгения Гришковца, поставленное Виктором Рыжаковым фактически "на" Марину Неелову; кульминацией сезона - вольная фантазия Владимира Панкова по мотивам "Театра" У.С.Моэма, с которой в "Современник" вернулась Елена Яковлева; а под занавес выпустили "Первый хлеб", где играет главную роль Лия Ахеджакова. Между этими спектаклями-"блокбастерами" множество случилось разных (и не очень разных, и слишком разных...) опусов "молодежных" и по составу участников, и по жанровому формату, но чисто "политически", "организационно" Виктору Рыжакову в качестве художественного руководителя столь непростого заведения не откажешь в разумной и последовательной творческой политике (с вводом Шакурова вместо Гармаша еще и "Папа" Арье обрел вторую жизнь!), по крайней мере что касается привлечения к работе на нынешнем этапе существования театра его "гранд-дам", а "Современник" всегда, ну во всяком случае последние лет пятьдесят, небезосновательно считался театром "женским". При этом "Собрание сочинений" на уровне и сюжета, и символических мотивов, и даже интонаций очевидно перекликается с историей и с текущей ситуацией в "Современнике", а "Театр" даже и не символически, а весьма недвусмысленно и наглядно отсылает к истории театра, выводя на сцену возрастных, много лет отдавших "Современнику" актеров и как бы "сталкивая" (но и "воссоединяя") их со свежим поколением рыжаковского "призыва", вынося в пространство спектакля макет театрального здания на Чистых прудах, аллегорически его отождествляя с имением героини "Вишневого сада", уходящим в прошлое, но и остающимся в вечности... С этой точки зрения и пьеса, и спектакль "Первый хлеб", и роль Лии Ахеджаковой очевидно делают крен от "генеральной линии" программного сезона, посвященного Галине Волчек, резко в сторону, мало того, одновременно в противоположные стороны - омско-екатеринбургский драматург Ринат Ташимов в одну, польско-петербургский режиссер Бениамин Коц в противоположную.

Ринат Ташимов полгода назад вышел на Другую сцену "Современника" в "благотворительном" проекте "Мам, а кто это на фото?" - Филипп Гуревич, вдохновленный идеей Клавдии Коршуновой, сделал такой перформанс-вербатим, где актеры, и труппы театра, и приглашенные "звезды", рассказывали о своих бабушках и дедушках от лица родителей, вот и Ташимов выступил с подобной документально-мемуарной, по-своему "экзотической" историей, но не знаю, была уже к дому времени договоренность о постановки его пьесы на основной сцене или случилась она как раз после выпуска. Вообще же Рината Ташимова раньше знали как актера, режиссера и автора екатеринбургского "Коляда-театра", а также его "дочернего предприятия" ЦСД ("Центра современной драматургии"), где даже я, не будучи фанатичным поклонником театральной эстетики "Коляда-холдинга", познакомился с Ташимовым во всех ему присущих ипостасях, увидел сперва в Москве его "Чайку" и "Пещерных мам" (в последних он выступал и автором, и режиссером, и исполнителем главной женской роли) -

- а затем непосредственно в Екатеринбурге добравшись до его постановки "Москва-Петушки" -

- и чуть позже в постановке другого режиссера, Николая Русских, осуществленной на базе екатеринбургского "Ельцин-центра", посмотрел его пьесу "Шпаликов" -

Но в случае с "Шпаликовым" ощущения "разновекторного" мышления у автора и режиссера не возникало, а на "Первом хлебе" только об этом и думалось, признаюсь, больше, чем о судьбах героев пьесы и сущности их характеров. Как складывались в процессе репетиций взаимоотношения Ташимова и Коца, творческие и человеческие, я не имею понятия - надеюсь, что гармонично или как минимум корректно. Однако в итоге на сцене будто предстала аллегория крыловской басни "Квартет". Пьеса, при всех ее условностях (начиная с того, что одним из ключевых ее персонажей становится пес Мальчик, любимец эксцентричной пожилой героини) - не просто реалистическая, бытовая, но, как бы выразиться помягче, наивная и в своей фарсово-анекдотической, и в сентиментально-сопливой, и особенно в пафосной, идеологической, дидактической составляющей, несомненно, для автора "лично выстраданной", что называется. Действие происходит в неназванном захолустном городке, 25-летний (да, уже не мальчик...) герой Даня живет с родителями и бабушкой, материной мачехой, мечтая "покинуть этот город", вырваться куда-нибудь, хотя б на войну контрактником, а родители, в первую очередь мать, собираются его женить; ситуация осложняется тем, что семья героя - татарская, а близняшки, которых на выбор прочат Дане в невесты - казашки, чей клан свято чтет "национальные традиции", блюдет "честь" (и "чистоту") рода; веселая - а проще говоря, вечно пьяная - бабулька Нурия, забравшись в качестве "акции протеста" на дно колодца, в разгар "помолвки" объявляет, что внук "женится по залету"; вдруг выясняется, что одна из близняшек впрямь беременна, но, конечно, не от Дани, с которым и незнакома считай, а неизвестно от кого; Дане предстоит жениться, либо спешно бежать и наниматься в армию, на службу в "горячей точке"; но неожиданного у него - и для него самого неожиданно... - случается роман с... младшим братом невесты.

Короче говоря, завязок в пьесе хватило бы не на одну "Санта-Барбару" (плюс там еще всякие социо-историко-этно-культурные подробности, тоже на свой лад знаковые - противоречия традиций казахов и татар, их общие предубеждения против русских и евреев, обстановка провинциальной затхлости, предыстория семьи, после распада СССР бежавшей из неназванной республики буквально под обстрелом, а в 90-е выживавшей благодаря торговле привозным шмотьем... - богатый, в общем, фон для гей-мелодрамы!), а развязываются они или вовсе обрываются за полтора с небольшим часа... Формальные несовершенства драматургии, впрочем, могла бы компенсировать адекватно простодушная режиссура, но постановка Бениамина Коца в противоположность тому получилась навороченной через край, и потому увлекательнее следить за несоответствиями литературного материала предложенному сценическому решению, чем за внутрисемейными разборками или трудностями, с которыми сталкиваются влюбленные друг в друга парни: при том режиссура - тоже в своем роде интересная, постановка яркая, эффектная... В организации пространства спектакля по полной задействована машинерия недавно реконструированной сцены, которая тут в прямом смысле ходит ходуном вверх-вниз, заставляя ту же Лию Ахеджакову самоотверженно переползать через разноуровневые платформы в прямом смысле на четвереньках (кажется, Лия Меджидовна делает это с удовольствием!); сценография (художник Анна Федорова) условно-метафорична, и некоторые ее детали, в том числе очень крупногабаритные, прямолинейной расшифровке не поддаются и, видимо, не подлежат, остаются загадкой и оставляют в недоумении; костюмы же (художник по костюмам Леша Силаев) и в целом имидж большинству персонажей придуманы до такой степени вычурно-гротесковые, что в сочетании с пластикой (хореограф Юлия Арсен) и музыкальным оформлением (композитор Владимир Горлинский сопровождает почти все действие "живым" дуэтом баяна и аккордеона, музыканты же выступают за голубей, вместе с которыми героиня Ахеджаковой по сюжету поет и пляшет на набережной городка) они превращаются в комиксовых фриков, особенно это касается близняшек-"невест" (Анастасия Кутявина, Марина Лебедева) и их казахской родни (мать Алтынай - Ольга Родина, отец Синсибай - Максим Разуваев, брат-качок Таурбек - Николай Клямчук; исключение составляет, разумеется, младший брат Закария - Владислав Прохоров, здесь он герой романтический, хотя без гротескных черт и его образ не обходится). Родители Дани (Янина Романова и Олег Феоктистов) на людей похожи чуть больше, но из общей "мультяшной" эстетики и они не выбиваются. С другой стороны, функцию рассказчика, попутно озвучивающего пространные авторские ремарки, отдана тому самому псу Мальчику, которого Гоша Токаев (недавний выпускник мастерской Каменьковича-Крымова, успевший освоить существование в сходном ключе, поиграв в спектаклях ДА, лично я видел его в "Ромео и Джульетте. Киндерсюпризе" - вспомнил, потому что и там он, вот забавное совпадение, выступал за рассказчика, вернее, за гротескового безголосого веронского "герцога"-экскурсовода) меланхолично изображает в пластическом гриме, накладных ушах, делающих его больше похожим на эльфа, чем на собаку, если честно, и с резиновыми сапогами вместо "перчаток" на руках.

Единственным "человекообразным" персонажем от начала до конца остается Даня - по-моему замечательная актерская работа Семена Шомина, необыкновенно тонкая, учитывая все обстоятельства (и пьесы, и постановки...), но он и номинально герой не главный, даже не сквозной, в какой-то момент Даня исчезает со сцены (из диалогов Нурии с Закарией можно уяснить, что роман Закарии и Дани вызвал переполох, а проще, агрессию со стороны "традиционной казахской семьи", Даня сбежал и поступил-таки в армию "контрактником", отправился на войну и там погиб, отчего-то "самовольно оставив пост", как следует из похоронки - тут у меня возникло ощущение, что либо режиссер неловко сокращал пьесу, либо драматург изначально что-то в ней "недописал"...). Конкуренцию, то есть, Лие Ахеджаковой составить в этом многофигурном спектакле некому - я б против совести погрешил, утверждая, будто Лия Меджидовна здесь раскрыла прежде неведомые грани своего дарования; наоборот, она хлеще обычного - но честно и от души, кроме того, вроде как даже и уместно... - эксплуатирует давно и хорошо узнаваемые интонации, жесты, всяческие характерные для ее обычной манеры поведения (не только на сцене, но и по жизни) "примочки", естественно и предсказуемо вызывая фурор благодарной публики, собравшейся (на говорящую собачку) "на живую Ахеджакову посмотреть". Ну да, Ахеджакова в "Первом хлебе", если угодно, живее всех живых; а все же, что просто удивительно, невероятно, даже ей - с ее-то узнаваемостью, популярностью, колоритностью - не всегда удается преодолеть довлеющую в спектакле над всем и над всеми - и над пьесой, и над исполнительским ансамблем - самодостаточную форму, столь жестко выстроенную режиссером с художниками (и хореографом, и композитором), что чистосердечие драматургии Рината Ташимова (как ни крути, главное ее достоинство...) где-то доходит до откровенного примитива, где-то оборачивается чуть ли не слащавой пошлятиной; вместе с тем праведный его посыл (и конкретный антимилитаристский, и более универсальный призыв к "миролюбию", в семье, в обществе) стилистика постановки с ее вполне умеренным по мировым стандартам, но по отношению к пьесе явно чрезмерным радикализмом делает натужным, убогим, почти смехотворным, не без привкуса фальши (хотя в искренности автора сомнений нет!); а зашкаливающая сентиментальность последних эпизодов с участием Ахеджаковой, сменяющая столь же незамысловатую эксцентрику предыдущих сцен, переводит и сюжет, и пафос пьесы в плоскость даже не комиксовую, а лубочную; мне все-таки думалось, Ринат Ташимов, начинавший как представитель т.н. "уральской школы" и, вольный-невольный, последователь Николая Коляды, стремится "покинуть этот город" вместе с героями "Первого хлеба" - но пока что в нем застрял,; правда, учитывая, чем закончилось бегство "из этого города" для героя пьесы, еще стоит подумать, не к лучшему ли.

маски

нам еще сегодня Костю хоронить: "Внутри Эвы" А.Журиной в Электротеатре Станиславский, реж.В.Петренко

Ни одного знакомого имени в выходных данных спектакля - ни среди членов постановочной группы, начиная с драматурга ("автора сценария") Алины Журиной и режиссер(ки)а Виктории Петренко, ни в числе исполнителей (и тут даже сайт Электротеатра не помогает...). Зато спектакль, который играется одновременно в разных помещениях, где каждой группе зрителей доступен лишь ограниченный "живой план", а происходящее в других локациях предлагается наблюдать через видеомониторы (как было в "Ай факе" Богомолова) или вовсе догадываться о том, что творится через стенку, по доносящимся оттуда звукам (как в "Сказке о том, что мы можем, а чего нет" Гацалова) становится форматом привычным, и требует более вменяемого оправдания, нежели просто занятный технический эксперимент.

Исходный посыл "Внутри Эвы" - "если бы "Чайка" Чехова была написана сегодня"; напрямую и неоднократно поминает "Чайку" и юный герой пьесы Константин в тексте своих реплик; но действие происходит, во-первых, сегодня, а во-вторых, внутри сознания героини, которая своим именем (сценическим псевдонимом, вернее) отсылает сразу и к праматери человечества, и к героине Бетт Дэвис из хрестоматийного голливудского фильма "Все о Еве". Мне довелось наблюдать Эву "изнутри" ее гримерки, в непосредственной близости и в обстановке, худо-бедно, так сказать, приближенной к бытовой, к реалистической; этажом ниже, в пространстве условном, театральном, сценическом, переполненным (судя по картинке на экране) светом и дымом, куда уходили (и откуда возвращались к нам, то есть к себе, к Эве в гримерку) герои спектакля, разыгрывалось свое действо - там лупили бейсбольной битой по пластиковым пакетикам (наподобие тех, что можно наблюдать в "Вакханках" Терзопулоса, идущих на основной сцене Электротеатра), разбрызгивая - я потом спустился и чуть не поскользнулся - "кровь" по полу и повсюду вокруг, не знаю, попадало ли на зрителей, внизу их набралось раза в три больше, чем у нас; и время от времени декламировали пространные монологи, чеховские и самопальные; тем временем в "гримерке" путаное сознание с катушек слетевшей женщины-актрисы разыгрывало воплощенные квартетом исполнителей семейно-любовно-профессиональную драму, в которой парафраз на темы "Чайки" угадывался бы и без подсказок

Костя - сын Эвы, рожденный ею в ранней молодости (пересказывается душещипательная, но не слишком экстремальная предыстория любви и первого замужества героини, изначально носившей куда более прозаическое имя), но воспитанный матерью вместе со вторым мужем, отчимом мальчика, вроде как известным кинематографистом. Подросший сын - начинающий поэт, и мечтает о Литературном институте, но мать прочит его во ВГИК, куда отчиму проще его устроить, попутно замечая (и надо признать, резонно, о чем автором спектакля, такое ощущение, известно не понаслышке...), что и Литературный институт никому не нужен, и Костя там никому не нужен, да и ВГИК-то, по большому счету, то же самое. Одновременно сходящая с ума Эва ревнует и сына, и мужа к своей то ли костюмерше, то ли секретарше - вторая героиня добрую половину спектакля гладит белые сорочки Эвы паровым утюгом (вообще гладильные процессы оттягивают на себя львиную долю внимания - надо полагать, режиссером они мыслятся как глубоко символичные...); как ни странно, либо подозрения Эвы небезосновательны, либо ее безумие очень скоро полностью вытесняет из пьесы и спектакля всякую достоверность - становится известно о влюбленности сына и о связи мужа, чуть ли не о беременности девушки (тоже не юной, кстати - меньше всего она напоминает Нину Заречную, скорее наперсницу Джулии Ламберт из еще одного хрестоматийного и популярного "внутритеатрального" сюжета). Точкой отсчета становится гибель Кости, его самоубийство - он, судя по всему, уже к началу спектакля в его внутренней хронологии давно мертв, но возвращается воспоминанием, навязчивым фантомом, снова и снова, варьируя одни и те же мотивы.

Автор сценария и режиссер "Внутри Эвы" тоже варьируют одни и те же мотивы, а заодно и формальные приемы, давно отработанные мировой литературой, драматургией, театром, кино (от Уильямса и Ануя до Пинтера и Стоппарда), с такой простодушной уверенностью первооткрывателей, "изобретателей велосипеда", что моментами наблюдать за их потугами становится весело... хотя по большей части это все же довольно утомительное занятие, если честно. В актерском ансамбле мужская половина если не сильнее, но все же уверенее женской смотрится: самое слабое звено в конструкции - как раз Ксения Баринова в роли Эвы (из-за нее-то, по большому счету, все и валится...), Маруся Черкашина (актриса неведомого мне Театра Поколений) малость поубедительнее, как и Олег Невежин; Никита Столяров в роли Константина (не совсем понял - то ли он учится в ГИТИСе на курсе О.Л.Кудряшова, то ли его профессиональное образование ограничилось первым курсом...) берет по крайней мере молодостью и делает своего персонажа отчасти трогательным, не лишенным обаяния. Но в "вечном возвращении" и бесконечных вариациях на заданную тему проще уцепиться за какую-нибудь опять же "внутрицеховую" и сколько-нибудь "актуальную" конкретику - а с этим "внутри Эвы" какие-то совсем несуразные выходят заморочки, даже помимо сопоставления Литинститута с ВГИКом. "Ты не Шпаликов!" - заявляет сыну мать (лучше бы уж прямо сказала: "ты и жалкого водевиля написать не в состоянии, киевский мещанин, приживал, оборвыш!"), но стихи этот Константин декламирует, похоже, все-таки Шпаликова (или мне послышалось?), как бы выдавая за свои (типа "в молодости творил под псевдонимом?.."), хотя я, будучи знаком с Катей Троепольской и Андреем Родиновым, время от времени попадаю на мероприятия с участием молодых поэтов, и "юноша бледный со взором горящим", каким Никита Столяров изображает Константина, сына Эвы, с оглядкой на "правду жизни" выглядит даже не пародией, а просто какой-то вымученнной фикцией. А еще забавнее - ну лично мне, конечно - показалось впроброс звучащее среди прочих "закулисных" терок сравнение: "как в плохом спектакле Богомолова" - внутритеатральный юмор вообще штука особой сложности и воспринимается даже теми, кто в теме, неоднозначно и с трудом, но если уж прикалываться по этой части, стоило бы заменить в этой "шутке" Богомолова на Юхананова, и спектакль запереливался бы сразу красками побогаче, нежели теперь; и любопытно все-таки было б узнать - какие именно спектакли Богомолова авторам спектакля кажутся "плохими"... впрочем, подозреваю, что все без исключения (если они видели хотя бы некоторые... что не факт), ведь собственный опус им наверняка видится "хорошим", не исключено, что образцовым; и даже странно, что сколько я ни смотрел Богомолова, а не припоминаю, чтоб у него (отнюдь не чуждого также "внутрицеховым", "капустническим" приколам на протяжении своей карьеры), где-нибудь всплывало имя Виктории Петренко, не слыхал, не сталкивался... возможно, это дело будущего!