April 10th, 2021

маски

называет эти плевочки жемчужиной: "Безымянная звезда" М.Себастиана в ШДИ, реж. Александр Огарев

Кто б мог подумать, что режиссер захочет придать популярнейшей благодаря и нескольким экранизациям, и многочисленным театральным постановкам сентиментальной ретро-мелодраме мистериальный, космогонический масштаб? Еще труднее допустить, что симпатичная, но простенькая, даже отчасти нескладная композиционно, и уж явно ни на что большее, чем слезы умиления, не претендующая старая пьеска такой креаторский напор сможет выдержать. Как правило, всякое новое обращение к "Безымянной звезде" сводятся к привычному набору приемов, ну разве что иногда кастинг может удивить (так было, когда роль учителя Мерою в "Табакерке" - еще при жизни отца-основателя - доверили совсем юному на тот момент и смотревшемуся беспомощным до жалкости Павлу Табакову...) или действие перемежается вставными музыкальными номерами (среди немалого количества на текущей московской афише "Безымянных звезд" под разными именами есть и мюзикл "Астрономия любви" Марка Самойлова с куплетами Грига на текст "ах, Мона, Мона, Мона, все это ерунда, мы за тобою, Мона, приехали сюда"... спустя годы помню его наизусть!). Но Александр Огарев с художником Виктором Шилькротом вписали сюжет в "колодец" зала "Глобус", и тут уж хочешь-не хочешь, а положение обязывает.

Первое действие пьесы (спектакль, надо отдать должное, лаконичный, меньше двух часов без антракта длится) разыгрывается на приспущенной в "подвал" сцене: это замощенная платформа железнодорожной станции, благодаря паровозному дыму напоминающая преисподнюю; оттуда буквально приподнимаются (на один со зрителями первого яруса) уровень главные герои, но люки в полу используются по-прежнему активно - в частности, извлекается живая крыса (по тексту всего лишь "мышонок", прозывающийся Волопасом - но "играет" его домашний белый крыс, едва пролезающий через солидного диаметра отверстие в книге, как будто им же и прогрызенное). События неизменно сопровождаются пусть не танцевальными интермедиями, но пластическими ремарками, чем дальше, тем сильнее походящими на ритуальные пляски, начиная с движений, которыми жители городка провожают "дизель" и "пассажирский" еще на нижнем уровне сцены (хореограф Лев Шелиспанский). А главное - специфическая, от заложенных еще Анатолием Васильевым, учителем Александра Огарева, идущая техника речи, приподнятая, искусственная, декламаторская, волей-неволей придает сопливым диалогам пафос некоего мистического обряда.

Насколько справляются с подобной задачей артисты и в какой степени способен подобный градус пафоса выдержать текст пьесы - вопрос обсуждаемый. Но как заведено в ШДИ, "мистериальность" формата здесь имеет и обратную, "игровую" сторону. Романтический надрыв главных героев (надрывать Юлии Демяненко и Евгению Полякову порой и голос приходится... звучит не всегда на слух приятно, по правде сказать...) оттеняют ирония и эксцентрика, проявляющаяся отчасти в образе мадемуазель Куку (Евгения Козина), но максимально в учителе музыке и самозванном провинциальном композиторе Удре (Андрей Харенко), который с ухватками и энергией паркового массовика-затейника из виолончельного футляра извлекает фанерные символические модели струнных инструментов, распределяет их как бы между зрителями (мне виолончель досталась), призывая к участию в интерактивном эпизоде; его коллега и главный герой Мерою в этом плане себя ведет скромнее, ограничиваясь указанием на некоторые физиономии из первого ряда как на портреты давно умерших астрономов (мне довелось выступить за Коперника); зато две ученицы Мерою (Дарья Рублева и Ирина Хмиль)  изображают целую комедию дель арте. Остальные второстепенные персонажи режиссера, видимо, не очень интересовали, для них ничего особенного не придумано. Тогда как появляющийся в третьем акте пьесы Григ (Кирилл Федоров), любовник и богатый покровитель "звезды"-Моны, не просто замашками, но и одеждой (обтягивающий черный френч - художник по костюмам Ирэна Белоусова) демонстрирует зловещую как в частной, так и в общественной жизни сущность персонажа, на контрасте с ярко-красным платьем, в котором Мона появляется из "адского" привокзального дыма, заодно, пожалуй, намекая на то, что Михай Себастьян/Иосиф Гехтер, будучи евреем, страдал от нацистов (на самом деле, вопреки любым сегодня особенно распространившимся спекуляциям на данную тему, ничуть не страдал, и премьера "Безымянной звезды" успешно прошла в 1944 году в Бухаресте, до которого тогда еще не добрались русские).

Автомобиль демоничного богача Грига представляет собой узкую и длинную модель "болида" из черной фанеры с единственной фарой спереди - но эту деталь еще можно рассматривать с иронией. Однако под финальный апофеоз припасена такая доза "сурьеза", что провинциальному учителю космографии не снилась: "ни одна звезда никогда не отклоняется от своего пути" - констатирует местечковый астроном; режиссер демонстрирует, что бывает, когда все-таки пытаются отклониться - случается настоящий конец света. Апокалипсис в масштабах полустанка явлен всеми имеющимися в распоряжении у театра выразительными средствами - сцена снова уходит в подвал и буквально из-под ног у персонажей, происходит взрыв "сверхновой", по интенсивности далеко позади оставляющий атомную бомбу, все жители городка лежат распластанные, и только горе-"звездочет" Мерою, позабыв про своего хвостатого друга Волопаса, но продекламировав на прощание из Маяковского - "Послушайте! Ведь, если звезды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно?.." - на тросе взмывает через весь "колодец" зала "Глобус" прямиком в родные космические сферы.

Ну раз спектакль настраивает на поэтический лад, вспомню и я подобающую цитату - стихотворение Мирры Лохвицкой:

Играл слепец. Душой владели чары.
Вздымалась грудь и опускалась вновь.
Смычок как нож вонзал свои удары
И песнь лилась, как льет из раны кровь.

И чудился под звук виолончели
Хор демонов, мятущихся в мгле.
Мои мечты к бессмертию летели,
Он звал меня к подземной, вечной мгле.

Он звал меня к безмолвию забвенья,
Где таят слез немая благодать.
Играл смычок. Змея смыкала звенья.
О, дай мне жить! О, дай еще страдать!



фото Наталии Чебан
маски

колбаса в кальсонах: "Авиатор" Е.Водолазкина в "Школе современной пьесы", реж. Алина Кушим

После выспренной тягомотины "Соловьева и Ларионова" в "Современнике", эклектичного блокбастера "Лавр" в МХАТе им. Горького и лаконичных за отсутствием иных достоинств "Близких друзей" в "Сатириконе" (это не считая "Лавра" гастрольного, питерского, в постановке Бориса Павловича) выходит инсценировка "Авиатора" в "Школе современной пьесы" - именем Евгения Водолазкина пока еще не называют города, улицы, ни даже парки культуры и отдыха, но официальный и очевидно навязываемый статус Евгения Германовича не по дням, а по часам приближается к "великому писателю земли русской", о чем не одно лишь количество театральных премьер по его текстам свидетельствует, но в еще большей степени частота появлений в эфире метровых телеканалов. Тексты между тем — предмет отдельного разговора, хотя по большому счету и говорить не о чем... Спектакли - все же самостоятельные произведения, к тому же они, как видно даже по перечисленным, очень разные. Алина Кушим ранее в ШСП ставила "Солнечную линию" Ивана Вырыпаева, превратив дуэтную разговорную пьесу в спектакль многофигурный, полифоничный, хотя не факт, что пьесе это пошло впрок:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4078775.html

В инсценировке "Авиатора", над которой работали Михаил Арсланьян и Антон Ткаченко (не знаю таких), наоборот, спрямлено и вычищено даже то, где, казалось бы, и так-то зацепиться не за что. Евгений Водолазкин в своем провинциально-интеллигентском морализме, дидактизме и остальном "просвЯтительстве", видимо, серьезен, но хотя бы по части эксплуатации расхожих сюжетных и жанровых клише самоироничен - постмодернист, господипрости - а на спектакль и такой, чисто формалистской иронии, не достало. Тут история про "человека серебряного века" (как герой, кстати, сам себя называет! вот представляю, чтоб Ахматова про себя сказала что-то подобное или там Николай Асеев какой-нибудь на худой конец...) - который за убийство соседа-доносчика - с помощью настольной статуэтки Фемиды! - попал в Соловецкий концлагерь, там от голода и пыток согласился на участие в эксперименте по крионике, замороженный пролежал в жидком азоте несколько десятилетий и очнулся аккурат к 1999-му, будучи 1900-го г.р., ровесником века, мало того, нашел свою былую возлюбленную беспомощной старухой, но познакомился с ее внучкой и женился на ней, а затем начал ускоренными темпами стареть - рассказана бегло, через узловые моменты фабулы, но зато уж на полном серьезе, со слезой и с обязательным нравственным уроком.

В отличие от самоиронии авторские потуги на обобщения историософского плана (убийственные и в "Лавре", но в "Авиаторе" просто смехотворные), которыми прирастает морализм Водолазкина - дескать, в мире, обществе и истории все взаимосвязано, потому индивидуальная ответственность с каждого, может, и не снимается, но в целом происходит все так, как должно - инсценировка бережно сохранила, и на фоне куцего, скомканного в дайджест сюжета они выпирают, лезут в глаза прям-таки с неприличной навязчивостью. Тупость водолазкиного морализаторства молодая девушка-режиссер пытается скрасить деталями на уровне забавных этюдиков - хотя когда актер засовывает под кальсоны палку копченой колбасы и говорит "писька" (это все как бы по сюжету - доносчик-сосед этаким манером выносит с колбасного предприятия, где работает, ворованный товар... но режиссер не мудрствует лукаво и исполнителю не предлагает иного, кроме как продемонстрировать данный процесс наглядно и буквально проговорить вслух), так себе забава на мой субъективный вкус.

Если бояковский "Лавр", по литературным достоинствам инсценировки (несмотря на противоположный к первоисточнику подход - с максимальным сохранением сюжетных линий, персонажей, лирических господипрости отступлений) постановочными масштабами (с задействованным музыкальным ансамблем, многоэтажной декорацией, детьми и собакой в роли волка и т.д. вплоть до подобия ирландской чечетки) способен до некоторой степени развлечь -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4312303.html

- то "Авиатор" внешне нарочито скромен (художник Александра Дашевская). Действие начинается в павильоне-кубе - как бы внутри сознания потерявшего память "отморозка" Иннокентия Платонова, для которого доктор с ассистенткой разыгрывают комедию, будто на дворе по-прежнему первая половина 20го века, а не самый его конец. Затем герой Алексея Гнилицкого вместе со своим сознанием выбирается из этого кокона - чтоб попасть в другой: реконструированный после недавнего пожара интерьер основного зала ШСП, бывшего ресторана "Эрмитаж", затянут белыми тряпками, чем-то средним между больничными бинтами и тонкой кисеей, отсылающей, наверное, к утонченности пресловутого "серебряного века", человеком которого герой себя числит, отсылая к стихотворению Блока (которого якобы видел и слышал "в прошлой жизни"!) "Авиатор" - "Летун отпущен на свободу..." и т.д. По залу бегают дети с «воздушным змеем», изображая в мальчишеском возрасте Иннокентия и его кузена Севу (взрослея, персонаж Кирилла Снегирева юношей подпадет под влияние революционеров, в 1920-е станет немаленькой "шишкой" в ГПУ и сыграет свою зловещую роль в судьбе Иннокентия, в 1930-е будет расстрелян). Видео и титры в наличии - тут режиссер и в целом театр следуют общей моде, хотя и довольно-таки механистически, бездумно: стилизованный под литеры пишущей машинки шрифт, да и содержание титров мало что добавляют происходящему осмысленного; черно-белые картинки также выполняют скорее декоративную функцию; равно "люстра" из тряпок, нависающая над сценой во втором акте, и (еще один элемент обязательной театральной моды!) роликовые коньки, на которых в первом к герою выезжает прелестное видение из все того же "серебряного века", чтоб, не снимая коньков, забраться к нему на больничную койку под одеяло (несколько лет назад здесь же, в ШСП, по поводу одного из эскизов "Класса молодой режиссуры" я заметил, до чего же неудобно, должно быть, натягивать презерватив, не снимая с штанов... и вот теперь в кровать на роликах!).

Впрочем, с одной стороны, над чужим убожеством грех смеяться (своего-то не избыть...), а с другой, все бы ничего, но отшелушив от первоисточника, что только удалось выбросить, инсценировка "Авиатора" в итоге предстала вольно или невольно ответом на адресованную герою просьбу рассказать "о России в общих чертах". Для тех, кто вдруг не в курсах, разыгрывается в оформлении из пластиковых панелей и белых тряпочек этюдным методом на эскизном уровне меняющими на ходу личины артистами (по отношению к материалу, целиком выстроенному на сюжетных параллелях и символических отождествлениях персонажей, отдавать по несколько ролей одному исполнителю - заведомо провальный режиссерский ход...) кой-как беллетризованный микс, составленный из сдобренных нравоучительностью сколь хрестоматийных, общеизвестных, столь и тенденциозно воспринятых сведений (великая культура, сметенная революцией, большевистская диктатура, жестокая и неправедная советская власть, ужасы "расчеловечивания" в русских концлагерях - а да, кстати, судя по соответствующей реплике замороженному в жидком азоте Иннокентию читали на ухо Солженицына! - про войну на всякий случай опускаем и сразу к 90-м, хаос вместо свободы, злоупотребляющий алкоголем руководитель) - вот, собственно, все, что «в общих чертах» вы всегда хотели знать о России, но боялись спросить; хотя можно было ограничиться и одним словом - "писька".