April 7th, 2021

маски

я целую твой труп: "Живой Т" Ю.Поспеловой по Л.Толстому в Театре Наций, реж. Данил Чащин

"На словах я Лев Толстой..." - представляется герой Дмитрия Лысенкова известным двустишием, которое для верности потом еще раз повторит. Героя пьесы Юлии Поспеловой, постоянного драматурга-соавтора Данила Чащина, зовут все-таки Федор, а не Лев, и на взаимоотношения графа Толстого с женой Софьей Андреевной сюжет пьесы "Живой труп" проецируется косвенно, напрямую лишь в эпилоге, когда за развязкой основной фабулы следует кончина самого графа на станции Астапово. Однако шестиактная (!) драма Толстого укладывается Поспеловой и Чащиным меньше чем в двухчасовое представление, где немалый удельный вес от хронометража занимают музыкально-пластические интермедии; только в отличие, например, от "Обычного конца света" Лагарса, который Чащин выпустил недавно в филиале Театра им. Пушкина -


- здесь танцевальные номера (хореограф Александр Андрияшкин) не кажутся избыточными, вставными, и не "разжижают" действие, а наоборот, может быть, оказываются содержательнее чисто драматических эпизодов, которые, в свою очередь, решены в стилистике сдержанной, почти статичной, приближающейся к "пост-драматическому" театру. Собственно, на таких перепадах строится и композиция, и ритм спектакля - эпизоды-"показания" пары основных персонажей, их ответы на вопросы о прошлой совместной жизни начиная с момента знакомства, перемежаются эффектными "иллюстрациями" в клубно-дискотечном антураже, прожекторах и рассыпающихся блестках.

Облипший блестками Федор и Лиза отвечают на одни и те же вопросы невидимого "следствия" по-разному - адаптированный вариант пьесы гораздо более полифоничен, чем предполагает и эстетика Л.Н.Толстого-драматурга, и присущая ему в последние годы жизни мировоззренческая позиция. Но все равно, по большому счету, единственным живым лицом, единственным героем этой истории остается персонаж Дмитрия Лысенкова; остальные, начиная с Лизы (Елена Николаева), и Каренин (Олег Савцов), и воплощающие скорее некие абстрактные типажи, нежели характеры, Людмила Трошина с Виктором Кулюхиным, и даже Маша (Елизавета Юрьева) в ярко-алом полупрозрачном платье (художник по костюмам Анна Хрусталева), если честно, выполняют функции сворее служебные; за исключением раазве что клоуна-"трупа", перформера с "нарисованной" на лице шутовской маской - хотя его присутствие на сцене вызывает двоякие чувства, с одной стороны, пластически, технически Георгий Иобадзе работает безупречно, с другой, его чересчур много и он излишне навязчив в своей буквалистской аллегоричности, к финалу превращаясь еще и карикатурного "судебного пристава".

Сцена постоянно оказывается разделена на две иногда равные, иногда неравные части - как бы половины Федора и Лизы (художник Николай Симонов); мир Лизы вместе с остальными - это ЗОЖ, семейные чаепития, физкультура, внешнее благопристойность и нерушимое спокойствие в душе; мир Протасова - роковые страсти, бесчисленные бутылки, сомнительные таблеточки, сексуальные эскапады; перпендикулярный по отношению к заднику портик смещается то влево, то вправо - пространство спектакля беспрестанно трансформируется, оно подвижно, зыбко; еще и "труп" в зловещем клоунском гриме ползает и прыгает там и сям; горят огни дискотеки Ретро-ФМ; приметы современности - телемонитор, беговая дорожка... - не увязывают события с сегодняшним днем и какой-то узнаваемой социальной реальностью, а напротив, выводят их окончательно в плоскость сугубо условную.

Не знаю, просчет ли это драматургический или сознательный ход, но ключевой для развития криминально-мелодраматического сюжета момент шантажа, который запускает фатальную развязку, в этой истории скомкан, "зажеван", о нем на суде говорит уже сам герой, но что и как ранее произошло "на самом деле", в тексте не прописано  - примерно как в случае с "Преступлением и наказанием" Богомолова, где Раскольников в исполнении Лысенкова то ли был наказан, то ли не был, то ли убил старуху, то ли просто так признался, потому что его все заебало... Герои "Живого Т" и "Преступления и на..." очень разные, и тем не менее вот эта усталость от ложных положений двух персонажей Лысенкова невольно роднит, хотя реализована она различными средствами; в "Живом Т" переживания, страдания, мучения героя наглядны, может и с перебором; зато и безответных вопросов спектакль в итоге не оставляет.


маски

других расцветок не было: "Экстремалы" Ф.Шмидта, "Чехов-центр", Южно-Сахалинск, реж.Петр Шерешевский

Ничего совсем уж "экстремального" в поведении героев пьесы Фолькера Шмидта нет - самый большой "экстрим" связан с подростком Томасом, любителем срисовывать мертвецов со старых фотографий, который вступает в связь с немолодой матерью своей подружки - да и то по пьесе Томасу 15, а выглядит он на 13; в спектакле, соответственно - 17 на деле и 20 на вид по словам Лины, что в таком случае гораздо менее "экстремально". Речь здесь идет скорее об "экстриме" повседневной жизни - и надо признать, из всех спектаклей Петра Шерешевского, которые я видел (а с десяток наберется, год назад я на его питерскую "Чайку" сходить поленился, но в записи затем посмотрел и ее), именно "Экстремалы" - самый внешне сдержанная, а внутренне наполненная и эмоционально, и содержательно вещь.

Спектакль начинается в фойе с диалога Манфреда и Анны над макетом декораций - она дизайнер интерьеров, он гинеколог, они муж и жена, у них взрослая дочь Лина, а сын восемь лет назад погиб, и оба угнетены рутиной, но если Манфред находит утешение в связи на стороне с одной из своих пациенток Франциской, то у Анны, похоже, "едет крыша", еще и на почве развивающегося алкоголизма. Тем временем Франциска знакомится с другом Манфреда, киношником Альбертом, и как будто у них все серьезно, хотя Томас, сын Франциски, не в восторге от потенциального отчима, а тот в свою очередь, застав в ванной Томаса голую, в бутафорской "крови" и среди горящих свечей, Анну, докладывает о том Франциске.

В текст пьесы (она переведена больше десяти лет назад) я заглянул удачно - наткнулся совсем на другой финал: не развязку (развязка та же, гибель Манфреда, фактически самоубийство), но последняя сцена в пьесе - это разговор подростков, Лины и Томаса, над гробом Манфреда, сколько-нибудь благополучную перспективу хотя бы для молодого поколения оставляющий; а в спектакле - общее прощание с покойником (хотя по тексту реплик варианты отчасти перекликаются), и общее лицемерие, нежелание и неспособность сказать правду даже тогда, когда вроде бы она всем известна и скрывать нечего. Вообще пьеса Фолькера Шмидта - утоптанная в 19 эпизодов "мыльная опера" с привкусом водевиля, но с замахом на трагический пафос. А двухчасовой спектакль, нарочито замедленный по темпу, с паузами, с крупными планами на видео - настоящая драма.

Вдобавок режиссер находит тонкий юмор там (а скорее привносит его туда), где автором он и не предполагался - например, в "постельный" диалог Альберта и Анны об увлечениях сына "рисованием". Раз за разом меня все больше восхищают актеры южно-сахалинского "Чехов-центра" - и по отдельности, и редким умением органично сосуществовать в ансамбле (заняты Сергей Максимчук, Константин Вогачев, Анна Антонова, Наталья Красилова, Роман Мамонтов, Алла Кохан, Ирина Женихова). Но не преувеличением будет сказать, что в определяющей степени на впечатление спектакля работает сценография (художник Надежда Лопардина) - ядовито-желтым покрытием обтянуты даже зрительские места, что идет от диалога героев в первом эпизоде, и этот отчасти вызывающий, а отчасти нездоровый колорит как раз усиливает ощущение "экстремальности" (в заглавие вынесен термин, на немецком обозначающий особый тип горных велосипедистов - этим видом спорта увлекаются Альберт и Манфред, последний от него и смерть принимает) на первый взгляд обыденного положению вещей.