March 28th, 2021

маски

грустит папа, грустит сын: "Вафельное сердце" М.Парр, Хабаровский ТЮЗ, реж. Константин Кучикин

Почти неделю прибывшие из Хабаровска поездом декорации не удавалось вызволить с привокзального склада и доставить на площадку, где Хабаровский ТЮЗ играл спектакль (в РАМТ), два дня "Вафельное сердце" показывали в специфическом варианте, который даже трудно назвать "лайт", а когда на третий день груз прибыл, оказалось, что и в пространство декорация не очень вписывается, и времени на монтировку недостаточно - в общем, я, посмотрев "особенную" версию накануне, собирался на следующий день остаться и на "полноценную", "оригинальную", чтоб сравнить их, поэтому был очень расстроен, узнав, что это невозможно... Впрочем, и без сравнений, насколько я понимаю - и своими соображениями успел поделиться с работниками театра - для спектаклей такого формата ("бродилки" с перемещением зрителей от локации к локации, "иммерсивной", с присутствием внутри игровой среды, "site specific", с расчетом на конкретную архитектуру и дизайн пространства, "интерактивной", с приглашением зрителей к непосредственному соучастию в действии, только что не к тактильному контакту с артистами...) принципиальное значение имеет не визуализация, не ритм и даже не драматургия: то, как зрители с актерами переходят с места на место, в Москве показывали на видеоэкране, текст же артисты озвучивали живьем, подглядывая как бы сами за собой; иммерсивно-интерактивным "бонусом" к этому "лайту" (но не "лайфу") оказались свежевыпеченные по ходу вафли - на самом деле вкусные, подтверждаю, но, во-первых, соучастия в процессе они все-таки не заменили и даже, если честно, не компенсировали; а во-вторых, по смыслу абсолютно разные вещи происходят в ситуациях, воспроизводится событий, о которых герой вспоминает с большой временной дистанции - взрослый человек о пережитом в детстве - на видео, как запечатленные однократно и неповторимые - или буквально, непосредственно, "вживую", каждый раз повторяясь, воплощаясь заново... Ну не удалось сопоставить ощущения - а опыт предвиделся уникальный. В том, что я все-таки посмотрел, меня больше увлекла именно форма рассказа, а не собственно повествование, не его сюжетное наполнение.

Главный герой и повествователь Тилле говорит, что мальчиком жил в приморском местечке, бухте под названием Щепки-Матильды (происхождение замысловатого топонима раскрывается...), познакомился с соседской девочкой Леной, они стали друзьями, вместе попадали в разные более или менее занятные, а иногда относительно экстремальные ситуации, но потом девочка уехала... Обратившись к книжке, про которую я до спектакля и не слыхал, отдельные эпизоды удается связать в более цельное повествование - становится яснее, что девочку в город увезла мама, у которой завязался роман с перспективами нового замужества и т.п. Но в спектакле, кажется, это не слишком важно, а суть в другом. Пускай вместо "настоящих" амурских камней, изображающих северное морское побережье, по которым зрителям вслед за артистами предлагается походить (и по желанию босиком...), мы смотрели на кучку гальки перед телевизором; а умопомрачительную инсталляцию из огромного количества разнообразнейших детских игрушек (от конструктора до солдатиков и от плюшевых мишек до пластмассовых курочек) увидели только на выходе (и то потому, что все-таки реквизит привезли наконец-то - днем раньше публике и того не досталось). Микро-сюжеты эпизодов книги носят характер чаще иронический, юмористический; тогда как спектакль переполнен настроением лирической меланхолии, и это, пожалуй, не чувственная ностальгия по прошедшему, утраченному, неповторимому (в версии с "видео" неповторимость автоматически усиливается, а "чувственность", наоборот, приглушается, переводится в плоскость более условную), но философическое осмысление краткости, скоротечности жизни - "грустит папа, грустит сын", как говорится в песне, которую отец поет герою после отъезда его подруги; вафли же рассказчик (точнее, актеры, выступающие и перформерами, и за двух главных героев - Виталий Федоров и Мария Бондаренко) изготавливает по рецепту, доставшемуся от умершей двоюродной бабушки, бабы-тети, как он ее называет (что тоже уточняется при обращении к первоисточнику, из контекста постановки не вполне ясно); детскую книжку театр "читает" словно "В поисках утраченного времени" Марселя Пруста (с вафлями вместо пирожных) и предлагает ее события воспринимать не менее всерьез.
маски

"Лирические истории из жизни ежика и медвежонка" С.Козлова, Канский драмтеатр, реж. Артем Галушин

Луна, она же планета Меланхолия, готовая раздавить землю - точь в точь как у Юрия Бутусова в премьерном вахтанговском "Короле Лире": художник канского (сибирский Канск иные большие любители искусства путают с лазурными Каннами - напрасно...) спектакля Ютта Роттэ хорошо известна как постоянный соавтор Хуго Эрикссена, ставившего в театре Вахтангова, в "Практике", в питерской Александринке. Режиссер Артем Галушин - насколько я понимаю, воспитан в местном коллективе (и Константин Галушин, один из исполнителей в "Ежике и медвежонке", вряд ли ему просто однофамилец), но спектакль в целом, пожалуй, сделал бы честь московской или петербургской сцене.

Я нежно привязан к циклу новелл про ежика и медвежонка (у меня даже есть полный сборник всего корпуса текстов на этот сюжет и посвященный этим персонажам!), а также примыкающим к нему "настроенчески" стихам ныне, увы, покойного Сергея Козлова (в инсценировке не использованным); но полагаю, что образы, придуманные Козловым, по-интеллигентски опошлены эстетской претенциозностью мультфильма Юрия Норштейна "Ежик в тумане" и в повседневном культурном обиходе присутствуют именно такими искаженными слепками; видел я и другие инсценировки (кстати, в Вахтанговском театре была своя - но очень давно; а недавно - в Московском театре кукол на Спартаковской), однако мне показалось, что именно канская версия прозе Козлова возвращает эмоциональную непосредственность, не теряя заложенной в нее совсем не детской философической печали. Вообще обнаруживаются - сознательно режиссером обдуманные или возникшие случайно - параллели с беккетовским "В ожидании Годо": тоже четверо персонажей, два основных (заглавные Ежик с Медвежонком) и два как бы второго плана, но тоже необходимых (Заяц и Ворон, иногда тут, правда, еще Сова появляется, но это один из тех же четырех артистов с мохнатой и ушастой "головой"), они проводят время, будто чего-то важного безнадежно ждут, только в отличие от Владимира и Эстрагона, с Ежиком и Медвежонком нечто важное происходит каждую секунду!

Замечательно решен эпизод "сумерничанья", когда за кадром звучит сначала настройка оркестра, а затем сменяется гармоничной симфонической музыкой (композитор Рене Обри, хотя саундтрек неоригинальный, музыка Обри известна мне по балетам Дианы Вишневой и спектаклям Филиппа Жанти). В некоторые моменты, допустим, вспоминаются не спектакли Юрия Бутусова, а недавние "Близкие друзья" сатириконовские, и эта ассоциация радует гораздо меньше... То есть впечатления неоднозначные, да и актерский ансамбль неровный, но вот Алексей Адаменко в роли Ежика - безусловное достоинство спектакля, едва ли не в большей степени, чем сценография и костюмы. Наряды, кстати, на сказочных "зверятах" вполне человеческие, свитера и проч., придают героям сходство с несколько маргинальными "дауншифтерами", которые "забили" на суету, бытовой комфорт, технический прогресс, и "оттеняют неподвижность" свою собственную комарами. 
маски

телевизора-то у вас нет: "Не горюй!" в театре Около дома Станиславского, реж. Юрий Погребничко

Полное название спектакля на текущий момент - "Не горюй, заяц!", но до официальной премьеры еще больше трех недель и оно может двадцать раз поменяться, как поменялось сегодня, когда его сыграли под замену, так что даже программку в последний момент переписывали. Когда-то, насколько я знаю (но уже не помню... смысле - не застал его и не видел), в театре "Около" шел спектакль-диптих "Советская пьеса" по той же самой одноактной драме Семена Злотникова "Два пуделя" (вернее, по двум пьесам, и это была одна из них), но пьесу "про собак" знаю хорошо, в 90-е она, рассчитанная на двух возрастных актеров, была востребована антрепризами (я смотрел вариант с Ириной Алферовой и Львом Дуровым), впервые же, если не путаю, в рамках триптиха "Надежды маленький оркестрик" ее поставил в начале 1980-х Сергей Арцибашев на Таганке (и удивительно, однако спустя много лет, тоже в антрепризном варианте, я и эту "тройчатку" успел поглядеть!!). В постановке Юрия Погребничко, впрочем, основа Семена Злотникова опознается с бОльшим трудом, зато каждую минуту из "50 и 1" (таков официальный хронометраж действия) узнаваема эстетика "Около".

Огороженный проволокой (и чуть ли не колючей лагерной по обыкновению) заснеженный дворик по факту представляет собой огромную, потенциально двуспальную перину, похоже, давно не использованную "по назначению", но просто от времени пришедшую в ветхость, негодность, с вылезающим из разорванного покрытия "снежным" пухом, и с недвусмысленно из-под нее, словно из-под сугроба, торчащими лагерными ватниками. Когда-то, но очевидно, что тоже не вчера, поблизости случился новый год, но время тут обиделось на всех, о былом празднике напоминает обрывок электрогирлянды и сбитая с макушки отсутствующей елки, сваленная в помойку "рубиновая" звезда, возле которой, как если б над пионерским костром (от пионера гипсового паркового, впрочем, остались лишь обрубки ног на постаменте - "статуя"-фетиш, постоянный элемент оформления почти всех спектаклей театра), греют руки не очень юные персонажи. В срочно переписанной программке они указаны по именам (совпадающим с именами актеров-исполнителей), но на сайте еще остались их "настоящие" обозначения - Японка (Элен Касьяник), Заяц (Алексей Чернышев), Дворник (Юрий Павлов), Два медведя, Ежик... а также Лыжница и Фигуристка (из которых первая лыжи несет на весу, а вторая катается вокруг дворового сугроба-драной перины на роликах).

Разумеется, Дворник, "подыгрывая" себе на снегоуборочной лопате, напевает бардовские песенки (про снег, про снег...); а Ежик - пока на задней стене возникает его графический двойник из мультика Юрия Норштейна - читает стихи Бориса Рыжего, "как хорошо мы плохо жили" и т.п. Внутри пьесы Злотникова тоже обнаруживаются, разрастаются "рефрены", дополненные письмами от заведующей литературной части к драматургу и саркастичными в адрес завлита филиппиками. Плоская мелодраматическая сценка Злотникова с участием жителей многоэтажек спального района - Японки в кимоно и Зайца в ушастой шапочке для детского утренника - пренебрегая риском штрафа, выгуливающих домашних пуделей в неположенном месте, и обсуждающих возможную собачью случку с пристрастием и надрывом, более подобающими вопросу обустройства собственной личной и семейной жизни ("порода у нас хорошая", но она интеллигентка и у нее Чапа, он работяга и у него Даккар, вместе им не сойтись), прорастает меланхолией козловских сказок о Ежике и Медвежонке, усиленной грустью-печалью, исходящей непосредственно от Юрия Погребничко; Рыжий и Набоков, а также цитаты из дореволюционной грамматики Смирновского (включая и хрестоматийный эпиграф, взятый оттуда Набоковым к "Дару": "Россия - наше отечество. Смерть неизбежна"), плюс, вместо отсутствующего у героини-интеллигентки телевизора - "ящик" в буквальном смысле, сколоченная из досок магазинная тара, из которой Зайцу транслируют "Семнадцать мгновений весны" - идеальный рецепт "каши из топора", дежурного блюда "Около": каша со вкусом изготовлена, хотя топор, как водится, малость недоварился.
маски

те, кто мертвее мертвых: "Горемычные танцы", Театр ТРУ, СПб, реж. Александр Артемов

Смерть человеку весточку посылает

После новоуральской "Широты" того же режиссерско-драматургическо-композиторского тандема Артемов-Хрущева -


- я, признаюсь, и от "Горемычных танцев", чей жанр обозначен как "текстоцентричный балет пограничных состояний", ожидал примерно такого же "музыкально-литературного действа о русской широте", но хотя ранее видел немало опусов Театра ТРУ, и даже небезынтересных, особенно что касается "Фраз простых людей" -


- и "Последнего ветра Дикого Запада" -


- совсем не рассчитывал испытать состояние эйфории, к которому не склонен в принципе, а сидя в театре подавно, от всего увиденного и услышанного! Причем разделить жанровые составляющие этого синкретического все-таки "действа", пусть на "Золотую маску" проходящий по разряду "Эксперимента" спектакль номинируется за работу драматурга (Артемов и Хрущева), невозможно. Две актрисы выходят на сцену и, повязав платки "по-русскому обычаю", уходят к пультам, стоящим позади зрительских рядов - оттуда сперва в полной темноте, а затем в полутьме наперебой доносятся криками-скороговорками их речитации, иногда текст звучит прям-таки взахлеб, но даже если не все слова отчетливо удается на бешеной, истерической скорости разобрать, успеваешь оценить литературные, поэтические достоинства сюрреалистического микса из стилизованных фольклорных, в том числе обрядовых формул, сказочных образов и сюжетных мотивов, связанных темой смерти, а точнее, пребывания на грани между миром живых и миром мертвых.

Тем временем под скороговорку декламаторш-нарраторов один за другим в задымленном полумраке на сцене возникают перформеры, полуголые и босые, отнюдь не балетного, а самого обыкновенного для мужчин средних лет телосложения. Персонажи этого "постиронического", но в чисто филологическом плане виртуозно сконструированного эпоса, путешествия по краю жизни и смерти - "беспокойники", к одному добавляется его "двойник", им встречается Царь-Конь, которого предстоит одолеть, а затем и Алконост, с пузом, "разъевшимся на райских кущах" (на этом моменте совсем весело мне стало - но и грустно при том...); когда персонажей набирается пятеро, вместе они ждут встречи, ну или, если угодно, движутся навстречу "карлице красной, на лицо прекрасной" - на деле и не карлице вовсе, и даже не красной, девушка-перформер в черном платьице мила на вид, от чего все-таки перспективы "беспокойников" становятся еще более зыбкими и зловещими... ну да, скоро все отмучаемся!

Однако экспрессивная пластика перформеров-"беспокойников", адекватная и литературному тексту, и способу его подачи, и музыкальному фону, помимо того, что наводит "постиронический" (спектакль с его культурологическими, мифопоэтическими подтекстами очень, конечно, "интеллигентский", и в этом смысле очень "питерский") морок, не на шутку - в отличие, между прочим, от "Широты", где "метамодерном" лишь для отмазки прикрывали все тот же залежалый вчерашний "постмодерн" - вдохновляет, я не побоюсь даже сказать, дает силы и стимулы к сопротивлению энтропии и небытию; а вместо привычного, слишком условного, расхожего и эфемерного термина "постдраматический театр" ради "Горемычных танцев" следовало бы придумать в качестве альтернативы, скажем, понятие "сверхдраматический" театр; но, впрочем, если и по части традиционного "контемпорари данс" рассматривать, спектакль сильно выигрывает в плане "хореографии" (того же Александра Артемова в соавторстве с Татьяной Лузай) перед многими конкурентами от специализирующихся на современном танце балетных трупп.