March 22nd, 2021

маски

за то, что приезжаем: "Поминальная молитва" Г.Горина в "Ленкоме", реж. Марк Захаров

Старую, оригинальную, настоящую "Поминальную молитву" Григория Горина-Марка я не видел "живьем" на сцене, только подростком читал огромную, многостраничную, по тогдашнему обыкновению, рецензию в журнале "Театр", а спектакль затем смотрел в записи, в телеверсии, которую и сейчас регулярно крутят в эфире; хотя период сохранения в репертуаре спектакля, уже не с Евгением Леоновым, а с Владимиром Стекловым в главной роли, пока тот состоял в браке с Александрой Марковной (причем очевидцы уверяют, что Стеклов был по-своему интереснее, всяко неожиданнее Леонова!), я застал и ничто мне вроде не мешало пойти его посмотреть, но помимо глупости и лени, к старости только усугубившихся (теперь я вообще пропускаю все!! при том что "всего" стало в десятки раз больше, чем двадцать пять лет назад было...), меня останавливало соображение, что как ни замечательна постановка, как ни хорошо, вне всяких сомнений, она сделана (а в те годы Захаров для меня и долго еще потом оставался "режиссером номер два" после Гинкаса, ну и за отсутствием нынешних "передовиков", разумеется, которые еще не приступили на тот момент к работе... я в "Ленком" ходил постоянно, очень много видел, в том числе и совсем из давнего... на тысячном показе "Жестоких игр", поставленных в год моего рождения, побывал!!), останавливало меня предположение, предчувствие, а точнее, смутное, но сейчас очевидно, правильное понимание, что вышедшая на излете т.н. "перестройки" и необычайный успех снискавшая, ставшая сенсацией "Поминальная молитва" уже к середине 1990-х безнадежно устарела морально, а с дальнейшим течением лет и эстетически.

Шолом-Алейхем ведь, как ни странно, в СССР никогда не числился "запрещенным" или хотя бы "нежелательным" автором - помереть он успел до революции, оставшись писателем, выражавшим с точки зрения марксистского литературоведческого официоза в первую очередь "народные", а не узко "национальные" интересы, с позиций вполне приемлемой классовой сознательности... Выходили его многотомные собрания сочинений и отдельные издания - они, правда, не особо залеживались в свободной продаже и считались дефицитом, но в точности как и "подписные" собрания какого-нибудь Тургенева или Достоевского, не говоря уже о "макулатурных" детективах. И повесть "Тевье-молочник" не Марк Захаров открыл, не Григорий Горин первым переработал в пьесу. В 1985-м году еще на глухо-советском ЦТ выпустили телеспектакль Сергея Евлахишвили, где Тевье-Тевля играл Михаил Ульянов (факт сам по себе знаковый, учитывая статус Ульянова, на сцене и экране воплотившего в себе, как он потом сам пошучивал, "всю историю партии"...), а Галина Волчек его жену Голду. По миру тем временем по миру гремел бродвейский мюзикл "Скрипач на крыше", основанный на том же сюжете, может, к концу 1980-х еще и не добравшийся до святой/советской руси, но с тех пор и он худо-бедно освоился на русскоязычных площадках, одну московскую постановку, хотя неудачную и в уже давно не существующем театре Владимира Назарова, я даже в свое время, уже много позднее, разумеется, когда захаровской "Поминальной молитвы" и в помине не было, видел.

Марк Захаров, помимо выдающегося режиссерского таланта, обладал редкостным чувством конъюнктуры - и творческой, и политической. Свою "Поминальную молитву" он выпустил, когда начали приоткрываться границы CCCР на выезд, еще не распахнувшись окончательно, и "перестроечная" волна эмиграции поначалу имела совершенно определенный характер и направление (израильское номинально, по факту больше в США, конечно) прежде, чем, не дожидаясь, пока клетку православные опять наглухо запрут (впрочем, некоторые и по сей день тянут чего-то...), хлынули уже все, кто поумнее и подееспособнее. С другой стороны, у православных началось свое простигосподи "духовное возрождение", и сейчас название общества "Память" практически никому ни о чем не говорит (да и незачем, тогда "Память" была полулегальной и чуть ли не уголовной маргинальной даже не структурой, а кучкой, больше использовавшейся в качестве жупела "прогрессивными" силами, нежели что-то из себя сама представлявшая), а теперь такая же "Память" в каждом телевизоре и, что еще характернее, в каждой русской, но что еще смешнее, и почти в каждой не очень русской голове сидит... еврейские головы не исключение, даже напротив! а вместе с тем и на подмостках солидного ГБУКа возможны спектакли типа "Нечистой силы" недавно почившего Николая Губенко с карикатурными пейсатыми жидами, сочиняющими заговор супротив "великой россии". "Поминальной молитвой" Марк Захаров обращался не столько в прошлое, которому тоже отдавал дань, сколько к настоящему, и обращение его театрализованной "молитвы" адресовалось лишь на словах к небесам, а на деле прямиком в зрительный зал, как и всегдашний захаровский идейно-художественный посыл (при том что идеологическое наполнение посыла от "Автограда" через "Революционный этюд" и "Оптимистическую трагедию" к "Поминальной молитве" заметно менялся; впрочем, если смотреть шире, то и "Женитьба Фигаро", и даже на исходе творческих сил поставленный "Пер Гюнт" в чем-то сущностном продолжают некую единую линию с общим, цельным, "романтического" плана героем... ну да это отдельная тема для размышлений...).

Кому же сегодня могло быть адресовано это "послание в бутылке" тридцатилетней выдержки? Затея реконструировать, реанимировать "Поминальную молитву" выглядела заведомо сомнительным и популистским шагом, еще и на общем фоне свежих премьер театра... - в худшем случае грозила обернуться коммерческой халтуркой ради повышения сборов на заново раскрученном "брендовом" названии, при том что, в отличие от "Юноны" и "Авось", другой "визитной карточки" театра, которая за без малого сорок лет при всех заменах исполнительских составов никогда не сходила со сцены (ее эстетическое устаревание, кстати, от того не менее очевидно, если посмотреть спектакль теперь сколько-нибудь свежим, не замутненным ностальгической слезкой, взглядом; моральное - пожалуй, в меньшей степени...), перерыв в существовании "Поминальной молитвы" длился, казалось, безнадежно долго, и после такого "окоченения" пациента, который уже "при жизни" оставался "скорее мертв, чем жив", бессмысленно тащить из гроба, трясти на потребу его останками.

Удивительно, и все же, отбросив предубеждения, стоит признать: Александром Лазаревым восстановленная "Поминальная молитва" очень неплохо смотрится в целом и отнюдь не производит впечатления бутафорских "святых мощей" или затхлого музейного экспоната, извлеченного из подвальных запасников. Конечно, прежде всего срабатывает даже не история и не характеры, но пространство - сценография, придуманная гениальным Олегом Шейнцисом, менее всего "пострадала" от прошедших десятилетий, конструкция-раскладушка с откидными подиумами (ученики художника до сих пор используют этот прием мгновенной трансформации метафоричной вертикали в функциональную горизонталь и обратно) технологически способна поражать зрителя с не меньшим эффектом, чем тридцать лет назад; а на символическом уровне уж чтоб иное, но "по-шагаловски" проступающий сквозь черные, словно обугленные прорехи досок задника цветущий эдемский сад, некогда утраченный и вновь к себе зовущий, точно актуальности не теряет (жующая в стойле сено белая лошадь вне конкуренции подавно!). Чего, положа руку на сердце, не скажешь о тексте пьесы - казавшиеся по меркам рубежа 1980-90-х искрометными и даже рискованными шутки, репризы, использованные готовые анекдоты и авторские, придуманные Григорием Гориным каламбуры, сейчас не всегда и не на всякий слух ложатся... а досочинять вместо них новые, посвежее, в "реконструкции" и неуместно, и того гляди выйдет еще хуже. Впрочем, акценты в тексте смещаются и пусть считавшиеся раньше "ударными" реплики "потухли", зато "высветились" и зазвучали ярче прежнего другие; лично для меня реприза в предфинальном эпизоде, когда Менахем с мамой Бертой заявляется в разгромленную, выселенную и уже собравшуюся переезжать неизвестно куда Анатовку к родне - "за что же спасибо?! - за то, что приезжаем!" - до сих пор не стерлась из моего воображаемого карманного словарика афоризмов на каждый день, а отныне снова помечена красным крестиком! Еще сомнительнее дела обстоят с этнографическим колоритом - при всей универсальности пафоса оформление спектакля привязано не просто к еврейской специфике, но к ее бесконечно далекому от аутентизма (а иногда и от мало-мальски хорошего вкуса...) совково-интеллигентскому о ней представлению, в лучшем случае воспринятому опять-таки через живопись Шагала; это касается и антуража, и хореографии, и в значительной степени интонаций, жестом, чуть ли не мимики исполнителей; в танцевальных номерах это особенно заметно и прям-таки коробит, оскорбляет - сегодня подобного розлива псевдо-этнографизм стоило бы полностью оставить на откуп театрам вроде "Шалома" или, наоборот, "Гласа"! Ну и религиозный аспект - прорывный (после "Юноны" и "Авось") для советского тогдашнего театра, с публичным коленопреклонением, покаянными молитвами, соединением православных мотивов с еврейскими плачами (композитор Михаил Глуз очень точную мелодику нашел для этого и полифонию разработал), за тридцать лет выродился до такой тошнотворной, а главное, повсеместной, обыденной пошлятины, что и при желании трудно воспринимать эту постановочную, несколько карнавализованную (а Захаров создавал именно "карнавальный" по сути своей театр всю жизнь!) "литургию оглашенных" сколько-нибудь всерьез.

Заранее понятно, что и самая основная, заметная, и самая волнующая, уязвимая составляющая любой театральной реконструкции - исполнительский состав. Тем более, если образ главного героя спектакля накрепко, неразрывно связан в памяти - даже у тех, кто не видел постановку на сцене! - с конкретным артистом, чья узнаваемость и любовь к которому не меркнет, а то и возрастает спустя годы после его ухода со сцены и из жизни... При том что, опять же, стоит помнить - наряду с Евгением Леоновым и после него роль Тевье-молочника в "Поминальной молитве" достаточно долгий период играл Владимир Стеклов... Сейчас в составе тоже два Тевье - и две Голды (в "оригинальной версии" была одна, бессменная Любовь Матюшина). Мне был заведомо интереснее состав с участием Андрея Леонова и Анны Большовой, не из предположения, что они скорее всего лучше, интереснее, чем Сергей Степанченко и Олеся Железняк, которые наверняка что-то делают иначе, но по-своему и увидеть их в "Поминальной молитве" тоже было бы отчасти любопытно. Просто я, во-первых, за последние годы много смотрел постановок, и в том числе позднейших работ покойного ныне Марка Захарова, с участием Степанченко - и хорошо себе представляю (вряд ли ошибаясь), как и тут Степанченко играет Степанченко; примерно то же с Железняк, играющей Железняк... Но Андрей Леонов (в оригинальном спектакле он играл Федора-писаря, русского жениха Хавы, средней дочери Тевье, которая ради него предавала веру отцов и переходила в православие к ужасу родителя...) пока чувствует себя в образе главного героя неуверенно, и это слишком было заметно на прогоне, куда я попал; к тому же если Степанченко - сам по себе Степанченко, свой собственный, то Леонов-младший с излишним и никчемным старанием пытается копировать рисунок Леонова-старшего вместо того, что привнести в образ что-то от себя и от нашего времени (а это было бы как минимум занятно, хотя и рискованно); в общем, "Поминальная молитва" в том варианте, который я посмотрел - это, мягко говоря, совсем не бенефисный, но ансамблевый спектакль, и скорее "берет" совокупностью мелких деталей на "общем плане", чем крупным, объемным, центральным характером, вокруг которого выстраивается (как задумывали режиссер с драматургом) вся остальная конструкция и драматургическая, и визуальная.

Тем не менее значительное актерское открытие в спектакле обнаруживается - я Анну Большову вижу чуть ли не с ее прихода в "Ленком", начиная с мелких, нестоящих ролей, смотрел и антрепризные постановки с ее участием, но кажется, Голда в "Поминальной молитве" - лучшая на текущий день театральная работа актрисы, где Большова ради нее словно отряхнула с себя налипшие антрепризно-комедийные и все прочие штампы: по ощущением даже не Тевье, но Голда - главная героиня восстановленной, восставшей из пепла "Поминальной молитвы", и это уже не просто личная актерская победа Большовой, это действительно крутой поворот, случившийся благодаря ей, в "биографии" легендарного спектакля, может быть то, ради чего (дань памяти и касса - само собой разумеющиеся соображения) стоило "Поминальную молитву" возвращать в репертуар "Ленкома".

Не "звездными", как было когда-то, но достойными получились при восстановлении роли дочерей Тевье и Голды (тоже "многосоставные" - у нас работали Татьяна Збруева, Елена Есенина, Александра Волкова); и может быть, еще более заметными, яркими, объемными - образы их женихов: Александра Горелова (бедный портняжка Мотл) помню еще по дипломным спектаклям супер-курса мастерской О.Л.Кудряшова в ГИТИСе (не стану лишний раз перечислять, сколько оттуда вышло потрясающих профессионалов), приятно видеть, что он не потерялся и развивается творчески, пускай и без "вертикальных взлетов" пока что, мало-помалу, постепенно; как ни странно, видел один из студенческих "дипломов" и Алексея Полякова (революционер-студент Перчик), хотя тот учился в Щепкинском, а я туда почти не хожу, но его Подхалюзина в "Свои люди - сочтемся", смотрел и отметил; а вот Сергей Яковлев (писарь Федор), тоже выпускник Щепкинского, поработавший до "Ленкома" в Ярославле, для меня новое лицо и имя, маленькое, но открытие, роль небольшая, и все же выигрышная, потому что к финалу связанный с ней мотив, ключевой для захаровского замысла (преодоление человеческих, земных, национальных и конфессиональных разногласий в свете высшей, универсальной, хотя бы и несколько абстрактной - как она преподносилась через фильтры "прожектора перестройки" - истины...), выдвигается на первый план, в том числе буквально, с выходом артистов к просцениуму.

В очередь с Владимиром Юматовым роль незадачливого жениха и запоздалого американского иммигранта Лейзера-Вольфа исполняет Александр Сирин (в оригинальном составе он играл Мотла) - и по-моему вслед за Голдой-Большовой именно сиринский Лейзер-Вольф придает сверх "мемориального" (и сопутствующего коммерческого) дополнительный сущностный смысл восстановлению спектакля: комизм, лиризм и трагизм в образе, который создает Сирин, неразделимы - это трясущийся не то от дряхлости, не то от неуверенности в себе старик, но совсем не жалкий, не убогий, а обладающий своеобразным достоинством и подкупающий им, невероятно трогательный, особенно в эпизоде прощания с несостоявшейся своей невестой Цейтл: в телеверсии сценка Шаниной и Ларионова отдает водевильностью, в восстановленном спектакле это даже не сентиментально-мелодраматическая, но возвышенно-трагическая минута. Очень трудно, наверное, с оглядкой на запечатленного в телеверсии Александра Абдулова, да еще в присутствии игравшего ту же роль Виктора Ракова, выходить на сцену в образе Менахема-Мендла любому артисту; Ивану Агапову (которого, пофантазировав, воображаешь и вариацией Тевье...), может, проще, а может и нет... - я видел состав с Сергеем Ююкиным, сперва и мне как зрителю непросто было преодолеть инерцию восприятия, но Ююкин справляется сам и ломает невольное сопротивление публики, его Менахем-Мендел не слепок с абдуловского, а самодостаточный характер, со своей спецификой, чуть спокойнее, чуть ровнее, без, пожалуй, свойственных роли Абдулова мелких подробностей, но в чем-то едва ли не глубже, сложнее, опять же трагически "выше" (вероятно, сказывается и эффект "живого" контакта - Абдулова я много видел на сцене, но в этой роли, в этой постановке только на экране, так что сравнения некорректны).

А третья актерская работа, по моему убеждению добавляющая художественной осмысленности второй премьере "Поминальной молитвы" - вместе с Анной Большовой и Александром Сириным (не считая коня с знаменательной для ситуации восстановления памятного, событийного спектакля кличкой Сувенир в роли белой "шагаловской", ангелоподобной лошади, о которой в тексте говорят как о полудохлой старой кляче...) - это Урядник, доставшийся Виктору Ракову, в прежнем составе игравшему Менахема-Мендла по очереди с Абдуловым (не знаю, правда, с какой регулярностью...). "Ждешь Мессию, а приходит урядник" - горинская реприза из числа не "протухающих" с десятилетиям, а то и на века... Урядник раковский (в оригинале, кстати, эту роль играл Сергей Степанченко, новый Тевье!) - одновременно и антипод главного героя, и альтернативная его ипостась (а вовсе не Степан, что ближе по сюжету - фактурности, внешней мощи и актерских заслуг Станислава Житарева, нынешнего Степана, это не умаляет ничуть); но если Тевье спасается иронией, юмором, сарказмом, а приподнимаясь с колен, вслед за праотцом Иовом постоянно находится в диалоге, порой в споре с Богом, то на месте Бога у русского урядника - начальство, "губерния"; он и сочувствует гонимым беднякам, и совеститься, и хочет помочь (и на своем уровне помогает!), и пытается не переступать через собственные, очень искренние чувства симпатии, привязанности к соседям, но остается заложником должности, ситуации, а в исполнении Ракова, такое ощущение, что и мироустройства.

Ведь на самом деле роль Урядника, разбираясь без эмоций, изначально фальшивая... - персонаж-то и по сюжету двусмысленный, но сложность его, привнесенная драматургом, надуманная; Раков же эту надуманность, искусственность претворяет в органику, что актерски ему удается блестяще... У чего, однако, имеется и обратная сторона, связанная с концепцией, с идеологией, на которой Горин, Захаров и Шейнцис строили свой, не стоит бояться пафосного слова, шедевр, и, я бы сказал, определяющая сегодняшнее его восприятие и к нему отношение, отвлекаясь от проявления эмоций, смеховой реакции и слезливого сочувствия. Бог (ну или, если угодно, начальство...) с ним, с урядником; а взять эпизодическую фигуру безымянной "барышни из города", которая верховодит "народной массой" от лица неких "патриотов России" в заключительной, "погромной" сцене первого акта, толкая русских (ну или, если угодно, украинцев - кстати, в обстановке еще перестроечного СССР разделительная черта по этой линии вовсе не прощупывалась!) на проявления агрессии против евреев, а православные медлительно, нехотя, ну только что не из-под палки, берутся за топоры, и вот уже Тевье на руках тащит окровавленную младшую дочку... - дескать, "народ" в массе своей мирный, добрый, по меньшей мере, выражаясь актуальными категориями, "толерантный", может и не "богоносец", а всяко "богобоязненный"; но его баламутят некие "дьявольские", "темные" силы из среды как бы "образованных", даже "высших" слоев; без понимания, что в действительности, и раньше в истории, и всегда в этой стране, происходит ровно наоборот, попросту не стоит и речь заводить на данную тему, и даже безотносительно к узко-еврейской, не самой острой нынче в существующем русскоязычном историко-политическом контексте проблематике.
маски

"Подвиги Геракла" А.Мордвиновой, Челябинский молодежный театр, реж. Константин Муханов

За короткий срок в Москве на "Золотой маске" показали второй спектакль, связанный с историей, когда на заброшенном, но годами сохранявшемся бескорыстными усилиями единственного работника в более-менее порядочном состоянии аэродроме поселка Ижма совершил удачно аварийную посадку крупный пассажирский самолет и никто не пострадал - оба, впрочем, вне конкурса; "СКТВКР", где история сотрудника бывшего аэродрома, тоже бывшего уже, от его собственного лица рассказанная, зафиксированная и преподнесенная в технике "вербатим", приезжал на "Маску плюс" -

- а "Подвиги Геракла" доехали на "Детский уик-энд", и тут пьеса не документальная, а вовсе наоборот, придуманная замысловато, с мифологическими подтекстами и аллюзиями, так что привязка к реальному случаю 2010 года возле Ижмы не сразу очевидна, если не почитать аннотацию заранее, раскрывается лишь финальными титрами, и в принципе даже необязательна для восприятия спектакля в целом, а говоря совсем уж откровенно, в значительной мере портит и без того неоднозначное впечатление.
Герой пьесы Анастасии Мордвиновой - не Геракл, а Гера, Герасим, подросток, школьник, приехавший к бабушке на каникулы: в основной части пьесы ему 13, только в эпилоге он, спустя 7 лет, уже взрослый. Кстати, вряд ли совершенно случайно так совпало (ну хотя не знаю...), что одна из самых ярких среди актерских работ выпускника Мастерской Е.Каменьковича-Д.Крымова в ГИТИСе Константина Муханова - Герасим в крымовской "Муму", полуживотное немое существо, на автомате без сожаления и попросту без раздумий убивающее маленькую надоедливую девочку... Анна Кострикова, однокашница Муханова по мастерской Крымова и художник-постановщик челябинских "Подвигов Геракла", выстроила на сцене конструкцию из трибун, скорее вызывающих ассоциации со стадионом, чем с аэродромом, и современным, а не древнегреческим, к античности тут отсылает разломанная на сегменты гигантская коринфская колонна, при падении промявшая под себя часть трибун, и "хор", постоянно безмолвный, так что скорее "кордебалет" все-таки, нежели "хор": "немые" перформеры под белыми костюмчиками, напоминающими хитоны, покрыты слоем поролоновых "толщинок", и гораздо более, чем на участников афинских мистерий, походят в лучшем случае на разбухшие от сырости гипсовые статуи пионеров-героев из советского ЦПКиО, а более того на "дежурных по кухне" в пионерлагере; зато в их арсенале сразу по несколько масок - смеющаяся, печальная, "птичья"...

В спектакле суеты "хористов" много - им постоянно есть чем заняться, они и героя сопровождают, и перекладывают сегменты разрушенной колонны... Тем временем сюжет, прямого отношения к мифу о Геракле не имеющий, но с несколько искусственными и навязчивыми (в спектакле - посредством опять же титров на круглом экране, который заодно обозначает и диск луны, и некое "всевидящее око" небесное...) развивается своим чередом, очень нехитрый, чтоб не сказать определеннее. Гера-Герасим возомнил себя "героем", способным на подвиги, причем ради "дамы" (тут есть какое-то смещение и несовпадение - вроде толкуют про Геракла, а не про ДонКихота...), дама нарисовалась практически сразу - девочка Татьяна, выгуливающая своего пса Рекса; а впридачу к ней двое местных гопников в трениках - Рыжий и Серый; гопота сперва предлагала Герасиму в честь приятного знакомства пристукнуть кирпичом бродячего кота, пойманного в мешок - но одно дело Немейский лев, а другое бездомный кот, Гера кота пощадил, а с гопниками поссорился; и когда они сперли фонарь, за которым приглядывал непонятный, загадочный дед, починяющий с риском получить удар током спутанную "гидрой" электропроводку, тоже встал на сторону деда, а тот в благодарность и с надеждой смастерил Гере в подарок куклу Геракла; короче говоря, самозванный Геракл-подвижник старался поначалу следовать библейским заповедям "не убий", "не укради", не "лжесвидетельствуй" и т.д.

Вообще проекции современных героев и сюжетов на архетипические античные и библейские обманчиво плодотворны - на самом деле они требуют от интерпретаторов гораздо больше усилий, чем способны дать взамен, особенно если драматург не Стоппард и режиссер не Богомолов... И ладно когда условно-современный герой сам по себе "архетипичен", просто хронологически приближен к нашим дням, как, например, Гагарин, будь то любопытные "12 подвигов Гагарина" Олега Глушкова с "ИюльАнсамблем" Виктора Рыжакова в ЦИМе -


или откровенно самодеятельный опус "Гагарин и 10 заповедей" безвестного Саввы Старковского в театре "Левитикон" (даже не знаю, существует ли он до сих пор...) при лютеранском кафедральном соборе св. Петра и Павла:


Чем дальше развивается сюжет "Подвигов Геракла" Анастасии Мордвиновой, тем в спектакле Константина Муханова параллели событийной канвы пьесы с древнегреческим мифом о Геракле, несмотря на обозначенный титрами прямые, недвусмысленные указания (Гидра, Лань, Цербер, Кентавр, конюшни...) сильнее размываются до полного неразличения... Зато укрупняется и сюжетно, и метафорически образ "деда"; пока Герасим в борьбе с Рыжим за сердце Татьяны губит несчастного Рекса (по договоренности между парнями "пропавший" пес оставался привязанным за гаражами, но Герасим отвязал его, собаку сбила машина, а гопота "заложила" Геру девушке и та перестала с ним общаться...), дед все явственнее из дурковатого безобидного старика превращается в мудрого наставника молодежи, этакого старца-мудреца... Хотя вот ей-богу - мыслимо ли поверить, со всеми возможными и необходимыми скидками на театральную условность, что 13-летнему (а не 6- и не 9-...) парню старик дарит самодельную куклу и тот принимает ее с благодарностью как чуть ли не магический фетиш?! Ну лично меня на этом моменте просто передернуло от несуразицы и безвкусицы (кукла, между прочим, не просто на словах присутствует в действии, а буквально, наглядно, предметно... по-моему это даже смешно!).

Так или иначе именно "полоумный" - на первый взгляд, старик (персонаж Рината Загидуллина), а вовсе не Гера-Герасим-Геракл, оказывается тут настоящим героем - правда, для этого надо прочитать финальные титры после эпилога (а стало быть, до эпилога досидеть... спектакль всего час идет, но не каждому из больших, маленьких любителей искусства, даже театроведов оказался по силам...), потому что все его манипуляции с пространством внутри промятых трибун и вокруг разломанной колонны в результате, оказываются, и поспособствовали спасению пассажиров совершившего аварийную посадку в Ижме авиалайнера, кто б такое предположил!! Герасим же уехал от бабушки посрамленный и перед девушкой, и перед парнями - а вернулся через семь лет и Татьяна уже катит колясочку с бобиком с ребенком от Рыжего, не помнит и не узнает несостоявшегося героя-Геракла. Но вот юные зрительницы, по-моим наблюдениям, рассудили иначе, и выждав удобный момент, подбегали к Артему Прокудину (играющему Герасима в очередь с Никитой Скобелевым, который на московских гастролях выступил за Рыжего, а дома они ролями меняются, насколько я понял), рады были познакомиться, ну артисту и его партнерам действительно не откажешь в обаянии, да и "хористы" под масками и несмотря на "толщинки", похоже, симпатичные.