January 21st, 2021

маски

лечение воспринимать с верой и с радостью: "Раковый корпус" А.Солженицына в ЦДР, реж. Дмитрий Акриш

Премьера выходила еще в 2018 году, с тех пор Дмитрий Акриш выпустил неисчислимую тучу спектаклей, считая и "Пролетая над гнездом кукушки" по роману Кена Кизи на основной сцене Театра им. Ермоловой -

- и номинировался (правда, безуспешно) на "Золотую маску" с курганской инсценировкой "Похороните меня за плинтусом" Павла Санаева -

- и вот сейчас, глядя с опозданием "Раковый корпус", мне совсем непонятна феноменальная востребованность этого режиссера: других кто-то хотя бы "двигает", либо родственники, либо педагоги бывшие; может, я просто не рассмотрел пока художественных достоинств спектаклей Акриша, но "Раковый корпус" мне в том определенно не помог, наоборот, окончательно сбил оптику. В "Пролетая над гнездом кукушки" (параллели тут возможны постольку, поскольку за основу в обоих случаях берется модель замкнутого больничного пространства, взаимоотношения пациентов друг с другом, их всех как сообщества с медперсоналом, и всего внутрибольничного контингента с внешним миром...) у Акриша на худой конец тоталитарная антиутопия (ну тоже не его персональное ноу-хау) воспроизводится мало-мальски внятно, а в "Раковом корпусе" и того нет.

По первому ощущению "Раковый корпус" - импровизированный, на тяп-ляп, экзерсис абсолютно школярского, если не любительского, самодеятельного пошиба, хотя и с участием профессиональных актеров (некоторых я буквально двумя днями ранее наблюдал в "Загнанных лошадях...", и как будто это разные артисты и разные люди были); но что гораздо, по-моему, хуже, и не побоюсь сказать, противнее - убожество мышления постановщика лишь подчеркивает уровень его претенциозности - "нож не поспевает за метастазами", если пользоваться метафорой из текста.

Вместе с хореографом Катериной Незвановой режиссер выстраивает чуть ли не танцевальный перформанс, с условными и абстрактно-геометричными мизансценами, практически без "декораций" и при минимальном использовании предметной атрибутики (ну есть полотенца, стулья... грампластинки, разлетающиеся по сцене ближе к концу...). Литературный материал у меня лично тоже особого пиетета не вызывает - современники в прозе Солженицына ценность находили благодаря ее "антисоветскости" (а "Раковый корпус", написанный с расчетом изначально легальной публикации в СССР, пусть и несостоявшейся по факту, и в этой части не особо силен), но сейчас очевидно, что все это ровно тот же самый кондовый "соцреализм", только с некоторым идеологическим смещением, и даже (что сегодня особенно важно учитывать, по-моему) не слишком принципиальным, то-то же солженицынские представления об истории и современности отлично вписываются в новейшую православно-имперско-монархическо-военную идеологию. Тогда как Дмитрий Акриш, уходя от социально-исторического контекста (без оглядки на первоисточник с трудом удается понять, что действие происходит в середине 1950-х; что происходит оно в национальной республике, обстоятельство почти неуловимое - среда, в которую помещены герои спектакля, не что что временнЫх, а и элементарных бытовых примет лишена), еще и пытается преподнести материал как некое свежее, небывалое доселе слово, чуть ли не откровение - и режиссерская беспомощность, отсутствие фантазии в сочетании с таким "просвЯтительским" замахом просто убивает.

При этом характеры персонажей, более-менее у автора прописанные, режиссером почти сплошь стерты до абстракций, а судьбы их прочерчены пунктиром - в лучшем случае: больше прочих повезло из обитателей палаты "смертников" даже не питерскому интеллигенту Костоглотову (Дмитрий Костяев), который тут вышел чуть ли не "деревенским простаком", но "стукачу"-сталинисту Русанову - не возьмусь оценивать актерскую работу Ивана Исьянова, но похоже, режиссера именно этот персонаж, и как обобщенный феномен, а не частный случай, заинтересовал сильнее остальных, его сюжетная линия в спектакле единственная, которая протянута сколько-нибудь последовательно, через взаимоотношения не только с товарищами по несчастью и медперсоналом, но и с родственниками (правда, эпизод общения Русанова с сыном Акриш то ли для пущего эффекта, то ли ради банального разнообразия, все-таки не очень выигрышное действие размазано на два с половиной часа без перерыва, перемещает под трибуны зрительского амфитеатра, оставляет слышимым, но делает невидимым...).

Подросток Демка, геолог Вадим, раскаявшийся в прежних "грехах" по прочтении "Чем люди живы" Льва Толстого строитель Ефрем - еле-еле намечены и едва друг от друга отличимы. Но и женщины-врачи столь же безлики (даже Людмила Афанасьевна-Алиса Эстрина, которая, подобно доктору Рагину из "Палаты № 6", по мере развития событий меняет "статус" врача на больного...), а персонаж Григория Данцигера (уж какой вроде бы яркий исполнитель!) вовсе появляется как чертик из табакерки.

Зато на протяжении спектакля врачи и пациенты считай на равных занимаются предложенными создателями постановки "упражнениями", составляя практически "кордебалет" в унифицированных маечках, боксерах, трико и т.п. (художник по костюмам Сергей Агафонов) под музыку (композитор Лев Тернер) в рассеянном свете (художник по свету Анна Короткова) и заполняя все пространство - с нишами, с верхними галереями - нехитрым набором движений имитируя лечебные, водные, какие-то совсем оторванные от реальности "процедуры"; пафос авторский - устарелый, гнусный, по меньшей мере двусмысленный - в спектакле парадоксально сохранен и, пожалуй, раздут еще больше в сравнении с первоисточником; а "человеческое" измерение, то, что хоть как-то могло бы придать смысл (и право на существование) солженицынскому "Раковому корпусу" в актуальном гуманитарном и, если брать не столь широко, театральном аспекте, потеряно, точнее, сознательно отброшено, а тогда - зачем браться?
маски

император все видит: "Ромул Великий" Ф.Дюрренматта в театре им. Вахтангова, реж. Уланбек Баялиев

Мир взрывают не вести. Его взрывают события, которые мы не властны изменить, ибо когда мы о них узнаем, они уже свершились. Вести лишь будоражат мир, вот мы и стараемся их по возможности подольше не слышать.

Очень пристрастно отношусь к постановкам и экранизациям произведений Фридриха Дюрренматта - так получилось, что я открыл его для себя подростком ровно тридцать лет назад и с тех пор из моих самых ранних литературных увлечений Дюрренматт, пожалуй, единственный, кто за прошедшие годы не слишком меня разочаровал, а в чем-то - убеждаюсь, возвращаясь к его текстам и перечитывая их, как позднейший, опубликованный посмертно его роман "Ущелье Вверхтормашки", даже наоборот -

- вплоть до того, что почти "паломническую" поездку совершил, когда была возможность, в Невшатель, где писатель жил последние годы, посетил там центр-музей Фридриха Дюрренматта, посвященный его творчеству (не только литературному - Дюрренматт был еще и неплохим художником "экспрессионистско-сюрреалистического" толка):

К прозе Фридриха Дюрренматта, по-моим наблюдениям, сейчас особого внимания нет (хотя она не менее замечательна, чем его драматургия), но пьесы востребованы, премьер по ним много, хотя круг названий ограничен, и комедии раннего периода, предшествующие главному, до сих пор наиболее популярному творению Дюрренматта как театрального автора, "Визиту старой дамы", почти не ставятся, во всяком случае на мой памяти ни разу не мелькали на афишах "Брак господина Миссисипи" или "Геракл и Авгиевы конюшни". Правда, Марк Захаров использовал радиопьесу Дюрренматта "Ночной разговор с палачом" в композиции "Плач палача", объединив ее с "Эвридикой" Ануя, но это немного другая и к тому же достаточная давняя история, хотя тот спектакль я как раз видел. Там же в "Ленкоме", еще в театре Ленинского комсомола, насколько я понимаю, ставился последний раз в Москве и "Ромул Великий" (режиссер Петр Штейн, в главных ролях Владимир Стеклов и Ирина Алферова), но его я там, естественно, не застал, и нынешний, вахтанговский, Уланбека Баялиева - для меня первый спектакль по этой хорошо знакомой в чтении пьесе.

Разумеется, оформление (сценография и костюмы Евгении Шутиной) воспроизводят античный антураж лишь отдельными, иронически переосмысленными элементами, внешние приметы позднеримской древности сочетаются с условно-современными и не в большей степени "историчны", чем собственно фабула пьесы, реальный прототип героя которой Ромул Августул правил империей вовсе не двадцать лет, разводя кур, а всего лишь год, после чего (как ни странно), действительно был отправлен "на пенсию" с хорошим содержанием и виллой подстать иным нынешним... И в целом спектакль, вопреки общей тенденции, идущей от позднесоветской драматургии, использовать античный, мифологический, исторический материал как "субстрат" для сатирической аллегории с очевидными, режущими глаз параллелями (по этой части древние Греция и Рим конкурируют разве что с Третьим Рейхом...) и непременной для интеллигентов "фигой в кармане", будь то "Театр времен Нерона и Сенеки" Радзинского у Джигарханяна (последняя роль, в которой почивший мэтр выходил на сцену), "Римская комедия/Дион" Зорина в театре им. Моссовета или относительно недавний (вобравший в себя все худшие штампы подобного жанрового формата, и унаследованные от "совка", и новомодные) "Седьмой подвиг Геракла" Рощина в "Мастерской Фоменко" -


- навязчивых аллюзий и обобщений по возможности избегает; тем более, что коль на то пошло, пусть и удобно, в свете нынешних идеологических тенденций особенно, напрямую ассоциировать нашествие на Римскую империю древних "германцев" с воюющей Германией 1930-40-х гг., но если уж расшифровывать внешний, военный - римско-германский - конфликт пьесы как "геополитическую" аллегорию, то Дюрренматт под "варварами", угрожающими "цивилизации", имеет в виду скорее русских, ну вернее, "советских", еще шире, "красных", "левых", и, считаясь "прогрессивным" автором, с одной стороны, призывает не слишком опасаться их "нашествия", но усмотреть в них "таких же людей", а с другой, оставаясь здравомыслящим человеком, все-таки и "варварский" характер "победителей", и будущее "цивилизации" в сколько-нибудь долговременной перспективе рассматривает трезво, без прекраснодушных иллюзий; то-то же позднее, опубликовав повесть-памфлет "Переворот" ("Падение"), саркастически описывающее процедуру смещения Хрущева, несмотря на умеренно-"прогрессивные" взгляды Дюрренматт все же попал на некоторое время под запрет в СССР (и кстати, я когда на рубеже 1980-90-х, заинтересовавшись, пытался искать его пьесы, оказалось, что издания 1960-х гг. из библиотек изъяты, а новые, в том числе пятитомное собрание сочинений, выходили уже потом, с постперестроечных 1990-х).

За несколько недель до премьеры мы с Уланбеком говорили о "Ромуле Великом" в свете того, что увидеть и решить его исключительно как "притчу" было бы менее интересно - да и сам автор в свое время настаивал на "человеческом" измерении этой "исторически недостоверной комедии". Но кажется, по факту режиссер и исполнитель главной роли не вполне избежали противоположной крайности... Ромул, каким его играет Владимир Симонов, предстает образом сложным, многосоставным, данным в развитии - от весьма убедительно поначалу дуркующего "деревенского простака", через философствующего "шута на троне" к юродству чуть ли не трагическому в последнем акте, диалоге с германским князем Одоакром (Максим Севриновский), переходящем в "этюдный" разговор на "курином" языке, в "кудахтанье", и наконец, в метафоричном финале, к герою масштаба Короля Лира... - "распуская" империю, Ромул под музыку Фаустаса Латенаса (как всегда смыслово и образно "укрупняющую" любой эпизод спектакля) тянет за канат, свисающий с колосников, будто намереваясь закрыть занавес, но веревочка вьется и вьется, занавес не падает и империя не распускается, конца не видать - что, конечно, блестяще удается замечательному актеру, однако по отношению к пьесе, на мой взгляд, все-таки лишнее и смотрится надуманным; зато, допустим, вписывает - и визуально, и содержательно (мотивом фатальности, Рока, неизбывности трагических исходов, а также прямым антивоенным пафосом) - "Ромула Великого" в ряд "античных" вахтанговских спектаклей Римаса Туминаса, от "Троила и Крессиды" до "Царя Эдипа".

К тому же равной по масштабу заглавному герою фигурой в спектакле оказывается Эмилиан, патриций, бежавший из германского плена жених императорской дочери Реи, готовый уступить ее торговцу штанами (ну не обыкновенному продавцу, а богатейшему фабриканту и владельцу международной корпорации - чисто условный и сугубо гротесковый образ в пьесе) ради спасения Империи, дабы тот откупился от нападающих варваров деньгами, но отец-император против ожидания не изъявляет согласия на "брак по расчету" и предпочитает дать погибнуть государству, нежели позволить дочери изменить жениху; чем навлекает обвинения в "измене" на себя. Эмилиана играет Владимир Логвинов - активно занятый в вахтанговском репертуаре, но только здесь, кажется, впервые раскрывшийся как серьезный, значительный артист, даром что половина лица его изуродованного пытками в плену героя по большей части скрыто маской. Неслучайно именно Эмилиан - единственный персонаж, которому, помимо заглавного героя, и драматург в авторских примечаниях к пьесе уделяет особое внимание, указывая: "Эмилиан - противоположность Ромулу. Его судьбу надлежит судить по-человечески, как бы глазами императора, который за поруганной офицерской честью увидел "тысячекратно униженную жертву власти". Ромул принимает Эмилиана всерьез, как несчастного человека, который был в плену, подвергался пыткам. В свою очередь и режиссер, с оглядкой на оговорки драматурга или самостоятельно, принимает Эмилиана всерьез, и актер "судит по-человечески" своего персонажа.

Остальные действующие лица и в пьесе, и на сцене - суть маски (иногда в прямом смысле), построенные на более или менее утрированной характерности, хотя одни за счет нарочитой, почти до клоунады доведенной карикатурности (объединивший двух императорских камердинеров в одном Пираме, а второго носящий на спине как куклу-скелет Артем Пархоменко; придурочный, вечно всклокоченный и с дебиловатой улыбочкой энтузиаста-патриота военный министр Марес - Олег Лопухов; манерный византийский император Зенон - Владислав Демченко; не расстающаяся с "театральной" миной трагической героини на лице, репетирующая Антигону дочь Ромула, принцесса Рея - Евгения Ивашова; настроенный решительно, но в решающий момент буквально проспавший крах империи префект Спурий - Виталийс Семеновс; напоминающий зомби придворный повар - Денис Бондаренко), а другие, наоборот, скупых, но точных характерных черт (прежде всего облаченный в пальто и шляпу-котелок торгаш, фабрикант штанов Цезарь Рупф - Евгений Косырев; императрица Юлия - при всей остроте пластического рисунка и экстравагантности наряда не превращающая свою героиню в шарж Яна Соболевская; скупающий по дешевке "культурное наследие" империи в виде никому не нужных бюстов старых правителей антиквар Аполлион - Олег Форостенко; малоразговорчивый и оттого вдвойне зловещий в современной спецназовской экипировке племянник германского вождя Теодорих - Павел Юдин - которому впоследствии предстоит устранить от власти Одоакра).

Особой ролью наделен Павел Тэхэда Кардэнас, его персонаж - актер Филакс, чья функция в спектакле расширена до фактически "человека от театра", своего рода "церемониймейстера", его присутствие сближает "Ромула Великого" с эстетикой "эпического театра", которую Дюрренматт явственнее использовал (но в своих, а не исконно брехтовских целях) в "Визите старой дамы". Вообще, сознательно или нет, Уланбек Баялиев видит "Ромула Великого" в оптике более позднего "Визита...", когда Дюрренматт уже окончательно сформировал особенный собственный жанр сатирической "трагикомедии", привнося задним числом "трагическое звучание" в "Ромула..." даже там, где оно, возможно, и не вполне кстати ("Визит старой дамы" до недавних пор шел в театре им. Вахтангова, подсокращенный, как часть композиции "Пристань").

Ну а сатирический элемент пьесы в дополнительной актуализации и педалировании не нуждается - многие детали комедии 1948 года так явственно говорят сами за себя, плюс ко всему Дюрренматт выводит на сцену по сути два Рима - считая и Константинополь, откуда прибывает персонаж Владислава Демченко, беглый император Восточной Римской империи Зенон (при этом автор сознательно прибегает к историческому анахронизму - реальных Ромула и Зенона разделяют века) - самостоятельно домыслить сюда Третий Рим не составляет труда. Так без нарочитой актуализации "исторически недостоверная" комедия середины прошлого века на античном материале с полумифическим центральным персонажем оказывается неожиданно и более честной, и более смелой, и во многом более злободневной, чем, к примеру, слюняво-сентиментальный "Горбачев" Алвиса Херманиса в присутствии ныне здравствующего заглавного героя на премьере -


- и вместе с тем, что малость досадно, "Ромулу Великому", на мой взгляд, недостает сюрпризов и творческого риска, пьеса открывается в спектакле слишком уж на поверхности лежащими "ключами", а универсальный (я бы сказал - дежурный...) "гуманистический" пафос в значительной степени приглушает здесь более конкретное и насущное авторское высказывание, чья "острота" сглаживается "глубиной", которая наверняка уместнее пришлась бы в какой-нибудь другой раз.
маски

скоморох попу не товарищ: "Лес" А.Островского в МХАТе им. Горького, реж. Виктор Крамер

Новый "Лес" в МХАТ им. Горького - вольный или невольный "двойной ответ" и прежнему здешнему "Лесу" с участием Татьяны Дорониной в роли Гурмыжской (я его не видел, но не думаю, что есть хоть какие-то основания для сравнений нынешней премьеры с прежней постановкой...), и неувядающему за семнадцать лет "Лесу" Серебренникова в МХТ им. Чехова (который я, наоборот, совсем недавно в очередной раз пересматривал, но и тут поводов для сопоставлений немного...). Зато приглашение на постановку Виктора Крамера, работающего на стыке театра, цирка и визуально-пластических перформансов затейника из Петербурга, чьи громкие успехи пришлись на 1990-е (в Москве он с тех пор ставил относительно недавно композицию по "Маленькому принцу" для Константина Хабенского с Юрием Башметом, а еще ранее весьма бесславно "Дульсинею" Александра Володина на сцене МТЮЗа... кажется, больше ничего) в МХАТ им. Горького - событие неожиданное; правда, результат - достаточно предсказуемый: Виктор Моисеевич в своем репертуаре; МХАТ что при старом, что при теперешнем руководстве - в своем; на сцене - что-то странное между.

Навороченная декорация - вращающаяся на круге гора из досок, поленьев и стружек, увенчанная машиной с лесопилки, кажется, что проржавевшей, но под конец ее даже удается запустить и она, оказывается, на ходу. Все здесь в динамике, все бурлит и шумит. В первой картине на авансцене Гурмыжская проводит утомительные, на износ, занятия "сводного хора" - разминку для дыхания и голоса: хористами выступают как массовка в комбинезонах, шлемах и очках (тут, видимо, это униформа работников лесопилки, хотя при иных обстоятельствах я бы принял их за парашютистов), так и гости с насельниками поместья Гурмыжской, вооруженные поголовно камертонами, а руководит она ими по-свойски, без стеснения (впридачу к оригинальной музыке Тихона Хренникова-мл. звучат популярные мелодии). В главной женской роли, кстати, обещали Надежду Маркину, ее Гурмыжская была особенно долгожданной; но Маркина перед самой премьерой типа заболела (по версии Эдуарда Боякова - за девять дней, по версии Виктора Крамера - за три, в репортаже "Новостей культура" озвучили среднеарифметические пять), ее заменила Татьяна Поппе, и не скажу о ней ни одного плохого слова, работает заслуженная артистка республики Крым на высоком профессиональном уровне.

Да и вообще спектакль определенно не стыдный, а в своем роде, пожалуй, удачный. И даже Андрей Мерзликин в роли Несчастливцева - если заранее отбросить предубеждения, забыть о том, что Мерзликин из себя представляет (мне это трудно сделать, правда - я его наблюдал иногда в ситуациях настолько безобразных... и на сцене, и по жизни, а про кино и не вспоминаю) - по-своему убедителен, по крайней мере увидеть Несчастливцева пафосным суетливым придурком и навязчивым бездарем давно хотелось. Несчастливцев с Счастливцевым у Крамера - не столько Дон Жуан и Сганарель, не Дон Кихот и Санчо, но два коверных клоуна, и если Григорию Сиятвинде не привыкать к такому формату, то в паре с Андреем Мерзликиным, да еще учитывая, что изначально оба бродячих актера тут превращены чуть ли не в бомжей (один с тележкой тряпья, другой вовсе из мусорного бака... для продолжения странствия Геннадию Демьянычу приходится отрывать лезвия от кем-то брошенных-потерянных коньков, превращая их в ботинки), то это, допустим, забавно; хотя "сганарелевская" сущность Аркашки подчеркивается слишком уж навязчивыми внешними приметами вплоть до беретки с бутафорским страусиным пером; да и характер Несчастливцева во многом определяет его надоедливая инфантильно-капризная присказка-лейтмотив "как гнусен мир!" с интонациями лирического героя песен Валентина Стрыкало (полагаю, Мерзликина отец Василий на то не благословлял - ну так и Виктор Моисеевич не всех пиковых дам из рукава сразу достает...).

На удивление неплохи молодые актеры в ролях Буланова (Роман Титов) и Восьмибратова-младшего (Максим Пушненков) - звезд с неба не хватают, но смотрятся достойно, человекообразно. Иван Рыжиков (опять же оставляя в стороне предубеждения и воспоминания о позорной истории "профкома Таганки") в образе Восьмибратова-старшего молодежи подстать. Аксюша у Елизаветы Базыкиной получилась невзрачная, но милая. Алисе же Гребенщиковой амплуа комической старухи идет куда больше, нежели лирической героини - и в "Лавре" она жалка, а в "Лесе" ее ключница Улита смешна, к тому же исполнительница в полумонашеском "камуфляже" не сразу и узнаваема-то (сюрприз будет!). Да практически каждому персонажу, от болтунов Милонова и Бодаева (первый, впрочем, удался Тимуру Дружкову явно больше, чем Олегу Цветановичу второй) до Карпа Савельича (персонаж Александра Карпенко - моложавый модник, носит пижонскую жилетку, вечно строчит на швейной машинке) режиссером придумана броская "фишка", что в сочетании с массивной сценографией, видеопроекцией, музыкой, пластикой и т.д. придают зрелищу нужный эффект и размах.

Кроме того, текстовой "отсебятины" Виктором Крамером сотоварищи поверх оригинальной пьесы наимпровизировано столько, что за гэгами и скетчами буквально "Леса" не видно; а действие то и дело распадается на самодостаточные эстрадно-цирковые, а иногда и с подтанцовками (хореограф Леша Кот) интермедии - впрочем, по большей части непошлые, а иногда по-настоящему смешные (даже я один раз хихикнул). Смыслов в этом каскаде аттракционов нету вовсе никаких (и, учитывая, что именно под "смыслами" понимается в МХАТе им. Горького - слава богу за все и в частности, за то, что этих "смыслов" нету), но отсюда и вопрос: а как вот этакий забавный, на ни к чему не обязывающие юмористические стружки пущенный "Лес" вписывается в программные декларации о "культурной повестке" и присяге на верность "священным традициям великаго русскаого реалистическаго психологическаго" и прочая и прочая - "художественнаго" номинально! - театра?.. Понятно, что лес рубят - щепки летят, и чем дальше в лес - тем больше дров, а волков бояться - к Боякову не ходить, но так ведь - без "камертона"... - недолго и заблудиться в сумрачном лесу!..

Наверное, поэтому в финале подзатянувшегося балагана требуется "пронзительная лирическая нота" и "просвет надежды" - что выражается в заключительной аллегорической мизансцене, вынесенной прямо к рампе: изгнанные из Пеньков (название усадьбы Гурмыжской) скоморохи с поповской, чуть ли не монашеской благостью застывают в ожидании над засыпанной щепками шапкой, куда они "посеяли" найденный желудь и откуда, стало быть, должен проклюнуться свежий, живой росток будущего вишневого сада (ой нет, это предыдущая премьера МХАТ им. Горького, они же как из пулемета выстреливают) леса.

Шансов на успех, наверное, у этих клоунов побольше было бы, если б недоструганные и нераспиленные герои Островского посеяли золотые монеты, посолили и сказали волшебные слова: «Крэкс, Фэкс, Пэкс!» - для того не помешало бы и регулярное орошение декорации дождем, как предложено для "Месяца в деревне" Егора Перегудова в МХТ, только там перерасход воды напрасный, сено рискует сгнить, а ничего не сажают и не выращивают... - хотя, кроме шуток, по качеству, да и по жанровому формату спектакли Крамера и Перегудова в МХАТ и МХТ абсолютно сопоставимы, МХАТ пожалуй что и поживее будет, а опилки смотрятся всяко не хуже соломы:

На сухую, понятно, из шапки ничего не всходит - хотя к моему удивлению в буфете МХАТ после десятилетнего перерыва опять разливают вовсю игристое (отечественного, разумеется, производства, и может быть даже освященное... не уверен, правда, что МХАТ оскоромился не от Рождества и до поста, а на перманентной основе, все-таки духовность первое дело...) - но осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом компенсируется вопросом на поклонах, сколь искренним, столь и риторическим, со стороны Андрея Мерзликина (вот уж кто не сомневается ни в собственной актерской состоятельности, ни в успехе общего предприятия...): "вы счастливы?!" - совсем как в безвременно почившем "Доме-2", чье "лобное место" сценография Виктора Крамера к "Лесу" в МХАТ им. Горького тоже отчасти напоминает.