November 22nd, 2020

маски

"Нас обвенчает прилив..." Ж.Ануя, Молодежный театр на Фонтанке, реж. Семен Спивак и Мария Мирош

На рубеже 1990-2000-х трудно было найти театр, где не шла хотя бы одна пьеса Жана Ануя - пускай не всегда постановки оказывались выдающимися... С тех пор бум спал почти на нет - что трудно объяснить, коль скоро пьесы-то хуже не стали, они эффектные, выигрышные, удобные для театров, для актеров, и зрителям доступные, понятные вроде бы... В свое время театр на Фонтанке привозил в Москву "Жаворонка", но "Ромео и Жанетта", или, как она здесь называется, "Нас обвенчает прилив..." - довольно свежая, 2018 года премьера. И по незнакомой для меня пьесе - я "Ромео и Жанетту" до сих пор не знал, не читал, тем более не видел на сцене.

Заложенная в названии аллюзия на Шекспира в значительной степени иронична: невеста привозит в родительский дом жениха, а тот влюбляется в ее сестру, однако вряд ли спектакль дает возможность наблюдать внезапную вспышку юношеской страсти, скорее героев связывает желание сбить инерцию, на которой они, оба уже имеющие за плечами некоторый жизненный опыт, существуют и, если б не их знакомство, готовы были просуществовать всю оставшуюся жизнь.

Сценическая площадка (художник Александр Орлов) сильно вытянута вдоль, и весь задник - ряд окон, открывающихся на (компьютерная видеоинсталляция) море: за счет изменений пейзажа за окном, переключений света, музыкальных перебивок особенно интересно наблюдать за течением времени в спектакле, которое ускоряется и тормозит, растягивается и рвется, становится дискретным, фиксируя не только движения, изменения во взаимоотношениях персонажей, но и паузы между ними, а в какой-то момент останавливается (и бурное море замирает "стоп-кадром"), переключая действия из внешнего плана во внутренний.

Каждое лицо в пьесе несет свою функцию, но в ансамбле спектакле мне ближе прочих оказался Люсьен (Сергей Яценюк) - брошенный женой отчаянный насмешник, ожидающий дня, когда получит место в стране далекой среди чужого народа иной расы и сможет навсегда покинуть край родной и отцовский дом, откуда сбежала его жена. Мать сестер и брата, кстати, тоже бросила их отца, тоже сбежала (со странствующим дантистом, рвавшим зубы на площадях!), и папаша (Константин Воробьев) превратился, особенно когда выпьет, в неряшливого клоуна, а впрочем, и он, и даже дебелая мамаша несостоявшегося жениха (Алле Одинг, правда, стоило бы немного подуспокоиться и прибрать напор...), по-своему симпатичнее чем самоуверенная, чопорная горе-невеста Юлия (Василина Кириллова). Ее соперница-сестра Жанетта (Эмилия Спивак в этой роли спустя пятнадцать лет отдаленно напомнила мне героиню из "Пышки" в МХТ... такую "порочную невинность"/"невинную порочность"... хотя та Пышка-Спивак в постановке Товстоногова-внука по сравнению с этой Жанеттой сошла бы за святую) - тоже не ангел и отнюдь не романтическая "розовая" героиня, отчасти напротив, где-то агрессивная, где-то вульгарная, а в чем-то и лицемерная (резко отреагировав на то, что несостоявшаяся родственница, мать Фредерика, зарезала на завтрак ее любимого цыпленка Леона, она признается, что вообще-то ест цыплят, но... "только не знакомых"), ну про ее то ли реальных, то ли воображаемых, неважно, любовников нечего и говорить - притягивает она именно "свободолюбием" на грани отвязности, которой так не хватало герою, в исполнении Константина Дунаевского несколько анемичному, хотя, вероятно, он таким и задуман (поначалу его глаз совсем не видно под черными очками), еще и поэтому редкие у него эмоциональные всплески кажутся не вполне убедительными (за исключением взгляда, когда уже замужняя Жанетта приходит с ним прощаться... но и тут глаза героя, втиснувшегося в диван, есть шанс увидеть лишь при определенном ракурсе - мне повезло).

Смысловыми же центрами, идейными полюсами спектакля оказываются, во-первых, конечно, Жанетта-Эмилия Спивак, а во-вторых, Люсьен-Сергей Яценюк, и две их конфликтующие, но и парадоксально взаимодействующие "правды": правда спонтанного чувства - и правда разочарованного (ну и озлобленного, не без этого) ума. Их конфликт выходит на передний план в последнем акте, после того, как будет рассказана - и разумеется, Люсьеном, что характерно! - история из римской античности, о жене мятежника Пета, который, потерпев поражение, должен был спасти свою "честь" самоубийством, но испугался, и тогда супруга Аррия подала ему пример, убив себя с прощальными словами "Non Dolet" - "не больно" (в контексте петербургского спектакля латынь французской пьесы неизбежно отзывается названием фильма Алексея Балабанова "Мне не больно"...). До последнего кажется, что все эскапады героев - и порезанная рука Жанетты, и отравление Юлии - просто часть "шоу", как на том настаивает Люсьен... Но все-таки, уже после того, как Жанетта вышла замуж за своего богатого ухажера, подарившего ей подвенечное платье (оно и стало "моментом истины" для влюбленных, чем не преминул цинично воспользоваться Люсьен), а Фредерик будто бы помирился с Юлией, когда, похоже, роковое стечение обстоятельств позади и жизнь входит в "нормальную" колею, Ромео Фредерик и Жанетта воссоединяются, утонув в приливной волне, отказываясь от возможности спастись.

Персонажи, помимо того, что постоянно плюхаются на диван, то и дело залезают на стол - а старомодные стулья вокруг стола остаются пустыми либо вовсе опрокинутыми, перевернутыми, непригодными для того, чтоб на них сесть, и никто не ставит их на ножки, более того, в тексте пьесы прямо говорится буквально "во первых строках" о сломанном стуле... - и как тут проигнорировать напросившуюся ассоциацию со "Стульями" Эжена Ионеско - не может быть речи о сознательной авторской реминисценции, хотя Ануй и Ионеско современники, и обе пьесы написаны практически в одно время, в послевоенной Франции, но все-таки формально Ануй - 1946, Ионеско - 1951 (а ведь близко же!..), но тем не менее, разъясняя задним числом, что "сюжет - еще не пьеса", и что "Стулья" - не история стариков, жизнь которых прошла напрасно, Ионеско дал емкую формулировку "стулья, на которых никто не сидит" - вот эта метафора, экзистенциальная, абсурдистская, но и такая бытовая, такая наглядная, физически ощутимая, воплощается в постановке Семена Спивака.

Развязка фабулы, конечно, заведомо и на сегодняшний (да и на мой личный) вкус чрезмерно мелодраматична - но Ануй и тут сознательно, отчасти саркастично обыгрывает клише бульварной мелодрамы, номинально последнее слово оставляя все равно за Люсьеном, хоть тот и вынужден как бы признать поражение; а в финале - и не смерть героев, что примечательно, служит точкой истории - разжалованный ироничным французским драматургом в деревенские почтальоны античный Вестник доставит наконец-то Люсьену долгожданное письмо-приглашение в Африку, желанный Берег Слоновой Кости (на момент создания пьесы - колония Франции), и это делает пьесы Ануя не просто ловко скроенными мелодрамами (как считают некоторые до сих пор), но чем-то гораздо более значительным.
маски

"Ensemble intercontemporain", дир. Дилан Корлей: Лим, Булез, Ксенакис ("Другое пространство" в КЗЧ)

Понимаю, что сам факт приезда "Ensemble intercontemporain", пускай и в сокращенном составе, и с неоднократно перекроенной, под беспрестанно изменяющиеся условия адаптированной программой - событие на грани чуда; мало того, что французы добрались, преодолев заставы, так не простые, а "золотые", инструменталисты экстра-класса, легендарный коллектив, основанный "самим" Пьером Булезом в середине 1970-х. И репертуар они привезли вроде бы любопытный, завлекательный - по именам (отчасти уже хрестоматийным для формата "Другого пространства", отчасти, наоборот, совсем неведомым, что также интересно), по названиям (за редким исключением для опусов "актуальной музыки" характерны заголовки "многозначительные", "замысловатые"; музыки звучащей - на несколько минут, а расшифровка смысла названий порой требует целой монографии!). Но послушал я - опять же к счастью, в записи (благо съемка и монтаж - феерические; не видео с концерта, а прям художественное кино!) - их выступление, и, местами оживляясь, в целом приуныл.

Открывая вечер, Клеман Сонье исполнил сочинение Лизы Лим - этнической китаянки, уроженки Австралии - "Wild Winged-One"/"Дикий крылатый" для трубы соло. Врать не стану, что вспомнил бы без подсказки - и тем не менее, как ни удивительно, безвестность Лизы Лим на святой руси преувеличивать не следует, даже конкретно данная музычка, пускай едва ли опознаваемая спустя годы на слух, в Москве уже звучала, что совсем удивительно, и мало того, как составляющая большой оперной партитуры, в качестве голоса одного из персонажей поставленного Барри Коски (сейчас мировой знаменитостью, а тогда мало кому известным земляком композиторки) спектакля "Навигатор". Лиза Лим, как водится - тетка "идейная" (без чего современного художнику, паче "актуальному композитору", никуда... или только на фестиваль "Золотой Витязь"! но это ж совсем надо себя не уважать), соответственно, "статусная", она и "борец", и с "регалиями", все что полагается и причитается. Ну и вот, еще 11 с лишним лет назад, в июне 2009-го, показывали "Навигатора" в Москве, от чего у меня сохранились некоторые впечатления, при том что уже тогда я отметил, что предпочел бы услышать эту же музыку в обстановке либо рафинированно-академической, либо, наоборот, "андеграундной", а не в формате "оперного театра", куда идут (а обратно прежде срока бегут, отплевываясь и отругиваясь) нарядные "ценительницы изящного":

https://users.livejournal.com/-arlekin-/1452350.html

Здесь, не как фрагмент, но как самодостаточный, завершенный опус, "Wild Winged-One" не особенно удивил "птичьими" звукоподражаниями - Мессиан еще когда подобными "красками" баловался, да что Мессиан, и Рихард Штраус, и его тезка Вагнер, и ранние романтики, а до них и Гайдн, и авторы эпохи барокко... а только что в спектакле "Университет птиц" Театра Взаимных Действий (художников Ксении Перетрухиной, Леши Лобанова и Шифры Каждан) я услышал в одном из эпизодов изумительную и по музыке (Алексей Сюмак), и по исполнению (певица - Ольга Власова, фортепиано и перкуссия - Наталья Соколовская) своего рода мини-кантату, целиком построенную на имитации средствами женского вокала подлинных птичьих щебетов, сигналов, позывных самцов и самок разных видов пернатых... и вот это было очень здорово, по-настоящему классно:

https://users.livejournal.com/-arlekin-/4300659.html

Но, у Лизы Лим, разумеется, звук существует не сам по себе, а непременно сопровождается праведной "идейной" нагрузкой; и без потуг на мелодизм - свист, шорох, шелест... привычный, короче, ассортимент способов звукоизвлечения... пока не замер голос трубный.
Во второй половине первого отделения шли два итальянца, Сальваторе Шаррино и Бруно Мантовани, хотя последний, будучи полуитальянцем-полуиспанцем, числится французским композитором, ну да хотя бы по сравнению с Лизой Лим это сегодня даже за "мультикультурализм" не считают. У Шаррино в Lo spazio inverso для 5 инструментов благодушие в какой-то момент разбивается об экспрессивное соло челесты, у Мантовани в Камерном концерте № 2 для 6 инструментов (в кои-то веки обошлось без "программного" заголовка, дающего повод к схоластическому словоблудию с нагромождением цитат и терминов, привычному "просвЯтителям" от "Другого пространства) все еще более мирно и благостно, обе музычки, что называется, "приятные", "ласкающие ухо" (ну по крайней мере то, которое ждет ласк "пожестче", атональных, без строгих ритмических и ярко выраженных композиционных структур), оба имени хорошо знакомы, по моим наблюдениям Шаррино вообще один из самых исполняемых современных авторов аналогичного направления, Мантовани в меньшей степени, но на предыдущем "Другом пространстве" его произведение "Третий раунд" играл германский ансамбль "Юнайтед Берлин" с солирующим саксофонистом -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3918143.html

- а теперь вот французы практически полным доехавшим до Москвы составом. Так что и в этой программе (как и на следующий день, когда я три концерта подряд слушал живьем из зала) не просто ключевой, фундаментальной, но и по факту, а не только по статусу наиболее важной, да попросту занятной фигурой оказался Пьер Булез с его "Dérive 1"/"Отклонением" для 6 инструментов. "Отклонение" - тоже не "откровение", но за счет смены темпов и тембров на протяжении короткого (опять же несколько минут чистого звучания) опуса оно много о чем успевает "сообщить"... Чего не скажешь об исполненном во втором отделении Morsima-Amorsima для фортепиано, скрипки, виолончели и контрабаса Яниса Ксенакиса - казалось бы, Булез и Ксенакис исторически персоны и величины сопоставимые, чуть ли не равнозначные, но Булеза до сих пор слушать занятно, он требует усилий, он вызывает на диалог, на конфликт; а Ксенакис, особенно с Булезом в одной программе, невольно провоцирующий на сравнения - ну в чистом виде музейный арте-факт, для истории - наверное, важный, значимый, но эстетически нисколько не "актуальный", по-моему!

Остальные три имени во втором отделении для меня оказались новыми - по счастью, я-то предпочитаю незнакомое известному. Но и тут без "откровений". Наиболее эффектный с точки зрения даже не слушателя, а зрителя номер - второй по счету из четырех - очевидно Soaring Souls для виолончели и контрабаса Бернхарда Гандера: виолончелист и контрабасист, один в майке-безрукавке, позволяющей демонстрировать татуированные предплечья, и забранными в хвост "хипповскими" патлами, другой, в противоположность ему, с имиджем перезрелого "хипстера", претенциозными усищами и бородой, но тоже растрепанный и с серьгами в ушах, бодро, лихо, ничего не скажешь, на пару "попилили" инструменты, недолго, ритмично... по-рокерски... но честно говоря, подобная "альтернатива" кажется слишком уж несвежей во всех отношениях.

Перед ними звучало Reflections для трубы и фортепиано урожденной словенки Нины Шенк, она, кстати, меня моложе, 1982 г.р.; после Ксенакиса - Entrelacs для 6 инструментов Яна Мареша, этот постарше, но и вовсе на свет появился в Монако - Et pour pas payer d'impôts, il faut naître à Monaco!, как грится; то и другое, в особенности финальное произведение - по стандартам, заданным Булезом, а подавно Ксенакисом - чистая попса, кусок из Entrelacs логично выдали на бис, да и то сказать, Et c'est comme ça, honni soit qui mal y pense!
маски

разноклювая гуйя: "Университет птиц", Театр Взаимных Действий в "Боярских палатах"

Предыдущие два проекта творческой команды художников и продюсеров  "Театра Взаимных Действий" (Ксения Перетрухина, Леша Лобанов, Шифра Каждан, Александра Мун) органично соединяли конкретику материала, неважно, почти целиком вымышленного, как в "Музее инопланетного вторжения" -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3467428.html

- или в значительной степени документального, как в "Правдивой и полной истории Джека Потрошителя" -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3994691.html

- с выходом на обобщения универсального порядка. В "Университете птиц", при аналогичном формате и использовании сходных приемов, мне кажется, разные уровни содержания и его восприятия существуют как бы отдельно, ну или додумывать, досочинять глобальные выводы каждый волен за авторов сам.

В первом зале анфилады участникам "бродилки" предлагается послушать доносящийся из скворечников наподобие птичьего гомона перекликающиеся, заглушающие друг друга (но так и задумано) фрагменты стихов и прозы сообразной моменту тематики (в духе переложенного Николаем Заболоцким "Слова о полку Игореве" - "Ярославна, полная печали, Как кукушка, кличет на юру́"), войти, так сказать, в "культурный контекст"; потому что далее коридором, подобием храмового нефа, между развешанными на стенах росписями, подобием икон, рассказывающих в картинках истории уничтожения людьми всевозможных разновидностей птиц на всех "открытых" для цивилизации континентах (странствующий голубь, дронт и прочая "разноклювая гуйя" — все погибли от жестокой людской руки, даром что поэты превозносят птичек во все века на все лады!), предстоит дойти до стилизованного "алтаря", а оттуда попасть в учебную аудиторию "Университета..."

Мне вот этот "класс" показался наиболее осмысленным и выразительным эпизодом спектакля - хотя я бы предпочел, чтоб "дидактический материал" в виде заметок, рисунков и игрушек-скульптурок располагался не у каждого на парте свой (а некоторым и места за партами не хватило), но прилагался в виде общих "наглядных пособий" или даже подобия "учебников"; но самое интересное тут все же не визуальный, а музыкальный, аудио-ряд - полноценная, и жалко что слишком лаконичная (я б дольше послушал!) кантата, тоже как бы с "педагогическим" посылом - вокалистка Ольга Власова под фортепианно-перкуссионный аккомпанемент (с перебивками из Мессиана и Дунаевского) Натальи Соколовской виртуозно имитирует птичье пение, сигналы, "позывные" самцов и самок разных видов в различных предусмотренных природными инстинктами ситуациях; но это не просто звукоподражательный аттракцион, а замечательное, в своем роде превосходное сочинение контемпорари мьюзик (композитор Алексей Сюмак, за музыкальное сопровождение в целом отвечает Алексей Наджаров), состоящее из коротких эпизодов-сценок, где героини-птицы сменяют одна другую, и у каждой - "высказывание" с неповторимой интонацией, своеобразным тембром, не говоря уже о технике голосового звукоизвлечения: кричат скворцы - и сердце тает!

Как ни странно, следующая, предфинальная сценка, на первый взгляд подробнее и "богаче" придуманная, целый мультимедийный перформанс (тут, впридачу к музыке - и драма, и кино, и, до кучи, интерактив) - "Воробьиная опера" - по-моему уступает более стильному предыдущему "классному" эпизоду. Предлагается насыпать зерна в тазик - потом выясняется, что это не подкармливание птиц, а наоборот, способ их убийства, ну или как минимум приуготовления к истреблению воробьев, которое происходило в маоистском Китае периода т.н. "большого скачка", когда крестьяне по распоряжению компартии отпугивали птиц шумом, не позволяли им садится, и воробьи, которые физически неспособны находится в полете дольше 15 минут, буквально мерли на лету - а когда вымерли, настала очередь самих крестьян, поскольку воробьи питались насекомыми-вредителями, которые в их отсутствие бесконтрольно расплодились и пожрали урожай, вызвав голод в стране. Да и хрен бы с ними с китайцами, их и так не перечесть - уместно вспомнить, что за последние годы воробьев и в Москве истребили почти начисто - стало быть, следующая очередь наша!

Последний, прощальный эпизод - тоже очень стильный, но невербальный, пластический:девушка-"птица" исполняет подобие танца в накладных крыльев, но уходя в небытие, предлагает желающим бутафорские крылья (нарочито "рукотворные", простецкие, из полиэтилена и проволоки изготовленные) на себя - я не пробовал, но за другими понаблюдал, это смотрится трогательно.

Однако помимо лежащего на поверхности "экологического" или, если угодно взять шире, "гуманистического" посыла я в "Университете птиц" - не то что в "Инопланетном вторжении" или "Джеке Потрошителе" - не уловил иных сюжетных, подавно содержательных планов: птичку жалко, кто ж спорит... А все же вдобавок к этому очевидному, еще и сентиментальностью грешащему посылу, драматургии "Университета..." не помешала бы (опять вспоминаю "Джека Потрошителя", из трех постановок Театра Взаимных Действий, пожалуй, лично мне наиболее близкого опуса) доза здорового сарказма, пускай не по отношению к птицам, так к людям, уж их-то совсем ни к чему жалеть!


Collapse )
маски

автопортрет в самоизоляции: "И воссияет вечный свет", Театр им. М.Джалиля, хор. Владимир Васильев

Впервые с начала сезона - и полагаю, что последний раз... - оказавшись на Исторической сцене Большого театра, пришел сильно заранее, и до спектакля посмотрел развернутые в фойе выставки: к юбилею Майи Плисецкой - фотографии с автографами, портреты и керамические статуэтки в балетных образах, костюмы из спектаклей, личные вещи... - и Владимира Васильева - кроме костюмов по эскизам П.Вильямса к "Ромео и Джульетте" в постановке 1946 года полностью сформированной из акварелей юбиляра, сопровождающихся высказываниями известных персон, подтверждающих художественную ценность этих пейзажей с видами Подмосковья и Венеции, Рима и Свияжска, зарисовок детей и собак, а также совсем свежих автопортретов и самоизоляции и карантина.

Постановка "И воссияет вечный свет" выпущена в Татарском академическом театре оперы и балета им. Мусы Джалиля после самоизоляции, ее "мировая премьера" состоялась 5 сентября сего года, и вот колесо уже доехало из Казани до Москвы, спектакль представлен в Большом, но странно было бы ожидать иного: Владимир Васильев - солидная фигура, отмечающая солидную дату, он давно существует в собственном времени и пространстве, без оглядки на веяния моды и вообще на текущий момент. Спектакль как бы и "абстрактный", по крайней мере что касается собственно хореографии, но все-таки "сюжетный", "концептуальный" и чуть ли не "аллегорический": два акта с прологом и эпилогом расписаны в "кратком содержании" (либретто принадлежит самому Васильеву) - не по ролям и, конечно, не по характерам, но зато с пафосом... хотя, несомненно, заслуженный человек к юбилею имеет право на пафос:

Ночь. Художнику не спится. Годы раздумий, поисков выражения своих чувств и мыслей не дают ему покоя. Воспоминания юности, когда все только начиналось и весь мир был распахнут перед ним, будоражат его воображение. Кажется, это было так недавно.

Главный герой назван без ложной скромности и не мудрствуя лукаво Мастером, а действо разворачивается преимущественно под музыку "Реквиема" Моцарта, но все-таки образ героя к Моцарту имеет в лучшем случае косвенное отношение, а для Васильева по замыслу автобиографичен. Вдобавок к Моцарту на прологе и эпилоге звучат импровизации Евгения Борца (для которых припасен над "кельей" Мастера разместившийся камерный джаз-банд), а совсем под занавес раздается "аллилуйя" из мотета Моцарта в переложении - извинитИ... - Ефрема Подгайца, и тут уже все вместе хористы, солисты, Васильев и публика готовы закружиться в праздничном вихре вальса.

Основным выразительным средством для образа Мастера, правда, у Владимира Васильева становится не движение и даже не жест - он здесь преимущественно выступает Мастером разговорного жанра, из комнаты-"кельи" под зеленой лампой декламируя стихи (боюсь, что собственного сочинения...). Вписана каморка Мастера в грандиозный храмовый портал, с "алтарным" задником и полузеркальный выгородкой "нефа" - надо признать, что сценография (художник Виктор Герасименко отчасти повторил, вольно или невольно, находки, использованные им больше тридцати лет назад в Перми для постановки "Пены дней" Эдисона Денисова), видео (Эрик Исламов опирается в проекциях, естественно, опять-таки на живопись и акварели Владимира Васильева) и особенно свет (от Айвара Салихова, верного последователя Дамира Исмагилова - уж и впрямь "вечный!", в финале "луч света" отправляется с подмостков гулять по галереям бельэтажа) весьма продвинуты. Постановка же в целом и хореография в частности - выбирая аккуратно выражения - "классическая", и даже приставка нео- едва ли придется к месту.

Причем эпизоды с ариями и ансамблями солистов "Реквиема" танцем практически не освоены - хотя вокалистам, разбитым мизансценически попарно, предложены символические "роли", и наряжены они в квази-античные туники. У хора одежды похожие - но менее броских тонов. А кордебалет на хоровых эпизодах выходил либо в белых трико, либо в сарафанчиках (женская часть) и юбочках (мужская - с голым торсом). Основным па для всех становится синхронизированное коллективное "молитвенное" воздевание рук к небесам, пример чему дает самолично Мастер, заодно как бы "дирижирующий" со сцены и оркестром, и хором, и миром вокруг себя.

Наверное, отмечать достоинство музыкального качества исполнения "Реквиема" (за пультом Ренат Салаватов; сопрано местная, из казанской труппы солистка Гульнора Гатина, остальные приглашенные - меццо Екатерина Сергеева из Мариинского театра, тенор Ярослав Абаимов и бас Евгений Ставинский из московской "Новой оперы") в такого рода случаях было бы некстати; а яркого проявления индивидуальностей у танцовщиков замысел балетмейстера, по всей видимости, не предполагает; но ведь замысел в том и состоит, чтоб высветить центральную фигуру Мастера, организующего вокруг себя синтетическое зрелище, не претендующее на новаторство балетной техники, а если и предполагающее откровение, то вряд ли по части формы и стиля, скорее идущее от масштаба личности создателя, творца.

Видения прожитого. В памяти оживают образы: близкие и любимые, сильные и нежные, правдивые, умные, добрые, любящие. Муки творчества, неутолимое желание создать нечто цельное, понятное, и волнующее других, как самого себя. Но время неумолимо отсчитывает отпущенные свыше дни и часы. Обреченность, несбыточность задуманного становится невыносимой. Конец предрешен...

А впрочем, я отчетливо сознавал, куда, на что и зачем иду, я увидел ровно то, что ожидал, я нимало не разочарован, совсем наоборот. Для праздничного мероприятия в обстановке, приближенной к боевой - меньше двух часов, включая антракт, это нормально, прилично... Как раз чтобы успеть домой к повтору по ТВ трансляции "Игры" Александра Экмана из Парижской оперы: