August 29th, 2020

маски

"Гамлет" Б.Дина, Глайндборн, реж. Нил Армфельд, дир. Владимир Юровский, 2017

Брет Дин - благообразный бородатый дядечка чуть более чем средних лет - перед трансляцией обещает "звездный состав" и не врет, солисты первосортные, вот только петь им особо-то нечего. Что еще хуже для современной оперы - в спектакле не на что смотреть: разборная выгородка-зала, типовая и безликая, но с карнизом, с двустворчатыми дверями, "как в лучших домах" (сценограф - Ральф Майерс), на основных персонажах пиджаки и брюки - правда, корона у Клавдия, у Гертруды - диадема (костюмы - Элис Бэбидж). Розенкранц и Гильденстерн поют контртенорами и одеты как клерки, в пиджаках с торчащими из кармашков платочками и при галстуках - на контрасте с Гамлетом (Алан Клэйтон) в распахнутой по анархистской моде шинели или Горацио (Жак Имбраило) в также незастегнутом полупальто; поскольку линия с отъездом в Англию либреттистом купирована, сладкая парочка остается на сцене до конца, Гамлет во втором акте связывает шнурки их ботинок, а в эпизоде дуэли именно Розенкранц с Гильденстерном, за отсутствием Озрика, реализуют интригу Клавдия с отравленной шпагой. В довершение картины лица героев вымазаны белилами - сегодня это для театра общее место.

"...Или не быть" звучит в начале и далее лейтмотивом; нигилист, анархист... - но таким Гамлета и в опере Амбруаза Тома легко сделать (и делают). Забавно, что Полоний не сам читает письма Гамлета к Офелии королевской чете, а Офелию заставляет вслух прочесть - но замечательной Барбаре Ханниген в этой партии, по крайней мере, есть где подать голос и заодно себя показать; трогает Офелиева сувенирная плюшевая кукла-перчатка в виде обезьянки; во втором акте сумасшедшая Офелия прыгает, накинув фрак поверх нижнего белья, и раздаривает пучки травы. Тогда как вторая женская партия, Гертруда - партия невыразительная и великолепной Саре Коннолли приложить свои таланты некуда.

Досаднее всего - при невзрачности партитуры, но это само собой разумеется - отсутствие концептуальных находок в либретто (драматург Мэтью Джоселин): в отличие хотя бы от "Гамлета (датского) (российской) комедии" Кобекина-Застырца -

- тут просто пересказ сюжета кондовым современным языком - ничего современного по существу. Да и язык музыкальный тоже не слишком радикален: сонористические потоки в оркестре, декламация и речитация в вокальных партиях; местами  - ординарная атональная жвачка, местами поживее, особенно к финальной дуэли с завываниями хористок.

Зато полуголый призрак больше смахивает на зомби, на вставший из могилы трупак, но сперва непонятно, отчего у него торс голый и пузо наружу, а вываливается оно все же из штанов, пускай и обтерханых; выход покойника сопровождается, если мне не послышалось, хором за сценой - но поет мертвец тем не менее своим голосом, что тоже достаточно банально (хор за него был бы намного интереснее); столь же предсказуемо, что Призрак в одном лице - и Первый актер, и он же - единственный Могильщик (Джон Томлинсон); причем как актер и он тоже выступает с репликой "быть или не быть".

Вся сцена мышеловки (режиссер по пластике - Дэнни Сайерс) идет под камерный оркестрик с солирующим аккордеоном, но и представление бродячих артистов - не более чем пронафталиненный балаган с переносной рампой, хотя в свете софитов, и оборванное шоу дальше продолжается убийством Полония, который прячется тут не за шторой, а в груде театральных костюмов на вешалке (будто вспомнив, что играл в молодости и его убивали в "Юлии Цезаре"): на контрасте с сегодняшним, ультрамодным Эльсинором стилизованная архаика могла бы сработать - но броского контраста как раз и нету, вместо него унылое однообразие.
маски

старая женщина, пишущая стихи: "Конец сладкого дня" реж. Яцек Борцух, 2018 ("Висла")

Фильм я смотрел не с начала и вообще не рассчитывал на него успеть, но раз уж спектакль закончился ранее запланированного, решил добежать - и хотя пропустил большой кусок, из предусмотрительно освоенной аннотации и Костиковых пояснений сюжет восстановил без проблем. Польская поэтесса Мария Линде, лауреатка нобелевской премии, давно живущая на Западе и замужем за итальянцем (воспользовавшись статусом "жертвы Холокоста", она не вернулась в ПНР при введении там "военного положения" в начале 1980-х... да и потом как-то обошлась без родины, прижилась в Италии), имевшая также любовную связь с приезжим мусульманином, при вручении ей награды на фоне ужасных новостей об исламистском теракте объявила, что, дескать, теракт - это и есть сегодня настоящее искусство, а не какие-нибудь там стишки.

Реальный, сравнительно недавний лауреат нобелевской премии среди польских поэтесс, Вислава Шимборская, с чьим творчеством я знаком немного лучше, чем с биографией, насколько мне известно, прототипом кинообразу Марии Линде не служила и в героине Кристины Янды угадывается скорее уж какая-нибудь Светлана Алексиевич (хотя скорее всего замысел картины возник раньше, чем Алексиевич премию дали) и тому подобная безмозглая прекраснодушная пиздоболка, уверенная в своем праве нести в эфир любую хуйню, но ссущая отвечать за базар.

Напрашиваются и параллели с "Иранской конференцией" Ивана Вырыпаева, неслучайно все-таки оказавшегося не где-нибудь еще, а в Польше - там тоже речь идет о поэтессе-нобелиатке, чьи вирши тоже оправдывают мусульманских убийц, но хотя бы косвенно, а напрямую говорят лишь о любви (правда, в таких выражениях, что автоматически тянешься к пулемету):

Поэтессочка из фильма, помимо всего прочего, и правила дорожного движения не уважает - однако итальянские полицейские по этой части не так страшны. За поддержку исламского террора ответ держать приходится - но тоже не слишком строгий: возмущенные письма, недоуменные интервьюеры... Не то что мусульманская бомба или там православная военная агрессия - не смертельно, в худшем случае привносит в безмятежное существование престарелой "интеллектуалки" легкий психологический дискомфорт. Таверну, принадлежащую любовнику-мусульманину, туземные жители, кстати, сожгли... Но за это поэтессочка переживает меньше, чем за свою собственную "свободу слова".

Однако, поскольку "общественное мнение" все-таки припекает, героиня соглашается в интервью "разъяснить" свою позицию - и тут выясняется, что она, согласно вновь утвержденному ее собственному высказыванию, "всего лишь старая женщина, пишущая стихи", что "всего лишь хотела увидеть в мире гармонию", что вообще "не претендует на статус морального авторитета" - то есть как пиздеть, так она всегда готова, а как разгребать свое говно, так "всего лишь старая женщина", пожалейте ее.

От многочисленных "идейных" аналогов в франкоязычном, а более того британском и германском сегодняшнем кино, не говоря уже про вконец помешавшихся голливудских деятелей, польская картина все-таки отличается выгодно и принципиально соблюдением "санитарных норм" художественного вкуса, которые - может и вопреки личным "убеждениям" авторов (сценаристы Яцек Борцух и Щепан Твардох, последний довольно известный в Польше прозаик), которые сами же своим фильмом демонстрируют: у "авторов", "литераторов", интеллектуалов" никаких "убеждений" нет, все от них исходящее лишь пиздеж и только - оставляют пространство свободы восприятия и образа главное героини, и ее поступков, и мира вокруг нее.

Главный символический лейтмотив картины, работающий против закостенелого идеологического догматизма - установленное на площади итальянского городка произведение контемпорари-арт в виде клетки за колючей проволокой, реконструирующее узилище Эзры Паунда. Характерно и принципиально, что аналогия здесь проводится не с какой-нибудь фетишизированной "жертвой фашизма" (хотя в Италии такую найти - раз плюнуть), что устроило бы всякую благонамеренную интеллигентщину, и даже не с идеологически нейтральной персоной, но с абсолютно одиозным в раной степени и для западных леваков, и для русских коммуно-православных фашистов великим поэтом (лауреатом Нобелевской премии тож), которого творческие заслуги не спасли от преследований по политическим мотивам, когда сторона, за которую он выступал, потерпела крах.

В эту декоративную, но вполне "достоверно" воссозданную клетку, местный комиссар полиции (чьего сына, кстати, избили до полусмерти под предлогом, что он якобы марокканец - хотя его предки из Сицилии!), в сердцах под финал картины и запихивает поэтессочку, там и оставляет ее подумать над тем, что даже в каком угодно блядь цивилизованном прогрессивном обществе допустимо говорить вслух, а какое дерьмо разумнее держать при себе.

Именно польское кино - помимо, как водится, высот кинематографическое культуры (сыграно, снято, смонтировано - высший класс!), демонстрирует все-таки если не полный отказ от догматики и дидактики, то хотя бы формальную (вкус не пропьешь!) амбивалентность посыла. Не питаю иллюзий насчет того, что авторские симпатии на стороне героини, а все-таки в художественной структуре картины ее фигура весьма неоднозначна, и оценивать ее каждый волен по-своему. Кроме того, символика посвященного Эзре Паунду арт-объекта уместна и адекватна еще и с той точки зрения, что в самом деле, законное место интеллигентствующим проституткам - в клетке за колючей проволокой, хотя пока что они преимущественно по фейсбукам сидят и там пиздят как дышат.