August 10th, 2020

маски

"Конец парада", реж. Сюзан Уайт, 2012

"Он вносит правки в Британскую энциклопедию - если я его убью, меня оправдают!"

Одна из лучших киноролей Бенедикта Камбербетча и, может быть, самая лучшая Ребекки Холл - но смотреть 5-серийный "Конец парада" я начал все-таки не ради них, повелся больше на то, что автор сценария телефильма - Том Стоппард, хотя это просто адаптация, и не знаю, насколько вольная, оригинальный роман-первоисточник Форда Мэддокса Форда я, естественно, не читал. Для английской литературы первой половины 20-го века книга, точнее, романная тетралогия, наверное, важна; спустя почти век (публиковалось сочинение в 1920-е гг.), со стороны и по экранизации судя вещь достаточно вторичная - в анамнезе и Стендаль, и, безусловно, Теккерей; а кроме того, Форд (Герман Хюффер, этнический немец, взял себе английский псевдоним с началом первой мировой из "патриотических" соображений), как и его современник Голсуорси, очевидно находился под влиянием крупных форм русскоязычной литературы, прежде всего Толстого, а что касается женских характеров, вероятно, и Достоевского.

Камбербетч, и сам будто бы прямой потомок Плантагенетов, играет, естественно, родовитого, хотя и малость обедневшего джентльмена; аристократизм его Кристофер Тидженс понимает не как привилегию, но как долг - такой романтизированный до гротеска и почти до абсурда тип, вызывающий одновременно усмешку и восхищение. Именно с такими смешанными чувствами относится к нему жена, героиня Ребекки Холл - потрахавшись разок страстно в поезде, Кристиан на Сильвии, как честный человек (долг велел) с ней обвенчался, несмотря на то, что забеременела она, скорее всего, от предыдущего (одного из предыдущих) сожителя, который ради нее отказался расставаться с супругой, а плюс к тому дамочка, при всех своих пороках - упертая потомственная католичка, что для аристократа-англиканца должно создавать дополнительные проблемы. Самое же проблемное, что Сильвия на свой лад мужа любит, но для нее, алчущей диких страстей на разрыв (вот это абсолютно достоевская фактура, тут тебе и Настасья Филипповна, и Грушенька, а одновременно где-то и Катерина Ивановна... и даже Соня Мармеладова!), чопорный, застегнутый буквально и метафорически на все пуговицы, живущий прошлым Кристофер слишком сух и скучен. Прежде всего чтоб расшевелить супруга, заставить его ревновать, помучить, да чтоб непременно на публике (Достоевский опять!), Сильвия убегает от него в Европу с мужчиной, который даже не успевает стать ей любовником физически - она возвращается к мужу, а тот вопреки мнению окружающих ее принимает, но, не отвергнув и не собираясь разводиться ("жене дают развод только подлецы" - а это уже Толстой! и вот так весь конфликт Кристофера и Сильвии строится на противостоянии "толстовского" мужского характера женскому "достоевскому"), он и как мужчина с ней жить не хочет, но ей-то нужно именно этого, и она продолжает эскападами, непомерными тратами, создавая себе в свете репутацию шлюхи, изводить несчастного.

А тем временем Кристофер встречает другую... Юная леди, дочка горе-литераторши - пацифистка и суфражистка, борется за права женщин, в частности, за избирательное, которого еще накануне Первой мировой даже в цивилизованной британии дамочки лишены (у нее еще и брат - радикальный социал-демократ, почти "большевик"; и тоже, конечно, "интернационалист" - из тюрьмы попав в армию, не забывает поздравить мать и сестру с Октябрем!); в процессе борьбы она - конечно, до активисток "фемен" ее далеко, но по меркам своего времени смело - устраивает акцию протеста на поле для гольфа, к ужасу остальных лордов, но к восторгу Кристофера. Романтическое ночное катание, однако, ничем не заканчивается. А вскоре, как загодя с проницательностью Шерлока предупреждал герой Камбербетча, начинается война и Кристофер уходит на фронт, там получает контузию.

Любовная линия по сути сводится к тому, что ни с женой, ни с любимой девушкой герою не позволяет сойтись его аристократическая закваска, но если суфражистка обладает монашеским терпением, но распутная католичка, наоборот, отличается редкостной взбалмошностью, вплоть до того, что (по примеру героинь Теккерея) отправляется к вернувшемуся в армию мужу на континент, и там тоже переживает некие приключения... То есть как мелодрама "Конец парада" мало чего стоит по части оригинальности фабулы. Но историко-политический контекст, которым перегружен сериал и в котором эмоции персонажей постоянно тонут, настолько далек и запутан (подозреваю, что и для современных британцев тоже, а что ж говорить про нас, грешных...), что разве только истерические выходки Сильвии разбавляют вялотекущее развитие событий. И тут, отдавая лишний раз должное Бенедикту Камбербетчу, стоит отметить, что фильм "делает" актерская работа Ребекки Холл: "достоевщину" своей героини она не выплескивает фонтаном, но по-британски накапливает внутри, и кажется, вот-вот прорвется, она же сознательно провоцирует мужа на "поступок", хоть какой-нибудь, а он постоянно уклоняется, терпит, чего-то ждет: "Ты безжалостно простил мне это" - формулировка отточенно-британская (уж от Стоппарда ли или от Фокса напрямую...), а нутро то "достоевское" однозначно! Но на то все же Англия, чтоб дело закончилось без мордобоя, без смертоубийства, а если уж не к общему удовольствию, то сравнительно мирно.

"Парад" в данном случае означает не столько коллективное действие, сколько индивидуальное внутреннее состояние: то, в котором пребывает главный герой и которое ему в итоге удается изжить. Еще один забавный момент - символическим лейтмотивом становится образ многовекового кедра, растущего во дворе фамильного поместья, по сути родовой  фетиш, к которому именно главный герой особенно привязан, в отличие, например, от своего старшего брата (распутника голубых кровей играет, естественно, Руперт Эверетт...). Литературная генеалогия этого кедра слишком явственно произрастает из корня толстовского дуба, но судьба его противоположна: отчаявшись расшевелить, раскачать супруга всеми другими способами, Сильвия в отсутствие мужа отдает распоряжение спилить кедр, на котором столетиями окрестные жители приносили клятвы верности, чем подводит черту супружеским отношениям - Кристофер наконец-то решается... ну не на развод, конечно, но на связь с бывшей суфражисткой, которая, что и требовалось доказать, готова на все, лишь бы осчастливить любимого мужчину. Все-таки пару поленьев от ствола Кристофер забирает с собой на память, одно дарит брату, тот сразу бросает его в камин, второе оставляет себе, но по недолгому размышлению и последнее сувенирное полено отправляется в печку вместе со старым миром, сгоревшим в мировой войне, как казалось автору на момент выхода романа в свет, страшнейшей и окончательной.

маски

только позитивные новости: "Белый шум" О.Михайлова в Театре на Таганке, реж. Галина Полищук

Показы в рамках проекта "Репетиции", который возобновляется ежегодно, лучше не пропускать, потому что за пять лет могу навскидку припомнить - а видел я далеко не все - пару интереснейших, вполне перспективных эскизов, которые полноценными спектаклями так и не стали, в репертуар не вошли (особенно жалко вырыпаевских "Иллюзий" в постановке Алексея Золотовицкого с участием возрастных актеров-"звезд"). С другой стороны, гарантий качества тоже никто не дает - на то и "Репетиции". Однако к участию в проекте привлекаются не только юные дебютанты. Галина Полищук - состоявшийся режиссер, и по тем ее постановкам, которые я видел раньше, сначала "Вей, ветерок" Латвийского национального театра по хрестоматийной драме классика латышской поэзии Яна Райниса (Полищук и сама уроженка Риги) -

- а затем "Олеся" Куприна в театре "Et cetera" -

- у меня сложилось впечатление (еще и с оглядкой на факт, что Галина Полищук - ученица Бориса Юхананова), будто ее в минимальной степени волнует сиюминутное, злободневное, но вместе с тем ей интересно через классику добираться до каких-то фундаментальных структур, которые способны старое и новое, архаичное и актуальное связать. В "Вей, ветерок" это получилось органично, в "Олесе", которую я первый раз, кстати, смотрел на прогоне, тоже, казалось, будет прорыв, но когда я пришел спустя время на спектакль, увидел какую-то куцую версию, где намеченное изначально направление режиссерской мысли до такой степени потерялось, что я решил, оно мне на прогоне помстилось.

"Белый шум" довелось смотреть не просто в формате эскиза, предполагаемого "Репетициями", но опять же на прогоне - шел он, впрочем, гладко, потому скидки вроде и незачем делать, но и того, чего от Галины Полищук стоило ожидать, в увиденном я не обнаружил. Драматург Олег Михайлов - тоже отнюдь не "темная лошадка", его "Клятвенные девы" идут в ЦДР в постановке Алексея Золотовицкого -
- а в "Подлинной истории Фрекен Бок" свою лучшую, пожалуй, театральную роль за много лет сыграла, увы, ныне покойная Екатерина Дурова -

- но если уместно судить по представленному эскизу, в "Белом шуме" на "магический реализм" и всяческие условности нет и потуг, пьеса чисто социально-политическая, а это продукт сколь скороспелый, столь и скоропортящийся, добавить в список новостей заявление Собянина о том, что второй волны ковид-эпидемии не будет, технически дело нехитрое, к премьере, если она состоится впоследствии, легко еще что-нибудь с пылу-с жару вставить в строку (вообще-то опус Михайлова напечатан в 2012-м), но сюжет, а главное, пафос, который отталкивается от более менее конкретных реалий, фатально растворится в том самом "белом шуме", о котором толкуют авторы, попадет в пустоту, которую, насколько я понимаю, драматург, и режиссер вслед за ним, по мере сил стараются заполнить.

Действие происходит в студии и офисе радиостанции - станция федеральная, а новости городские, ну да ладно, это мелочи. Важнее, что Евгений Акулов (Александр Резалин), немолодой радиоведущий и журналист, честный, отважный, даже битый, но восстановивший здоровье, пришел работать в контору с программной установкой на "только положительные новости", полгода проработал, собрался увольняться. Тут подоспел и обещанный какими-то пророками "конец света", да не состоялся, зато произошло непредвиденное: художница-активистка Оля, которую пожилая акула эфира Евгений проинтервьюировал и прославил, была арестована по сфабрикованному делу о наркоторговле, но сбежала по дороге к суду из перевернувшегося ментовского авто, и пришла, конечно, прямиком на радиостанцию, откуда ее снова забрали. И вот Акулов оказался перед выбором: выдать в эфир напоследок "всю правду", или промолчать от греха.

Ну там попутно еще вырисовывается сразу несколько любовных треугольников с участием того же Евгения (акула не по возрасту сексуально активной оказалась, и не в пример активности гражданской на половом фронте не особо воздержанной), и аналогия с "Санта-Барбарой", которую саркастично приводит начальник - он же и "стукач", или попросту "гнида обыкновенная", как его характеризует Евгений, будучи сам, что называется, "глубоко порядочным человеком с безупречной репутацией" - вполне точна, а все-таки гражданский, политический, протестный пафос пьесы, бесхитростно выданный актерами Таганки со сцены (некоторыми прям с перебором) забивает мелодраматические коллизии напрочь, и ассоциации по ходу возникают не столько с голливудскими образцами (хотя там истории про "честных журналистов" выпекаются промышленным способом), сколько с местными и не очень свежими.

Наверняка Олег Михайлов, как все его ровесники, я тоже не исключение, по малолетству смотрел фильмы типа "На Гранатовых островах" и схожие по сценариям Генриха Боровика, Юлиана Семенова, Сергея Михалкова и т.п., где в далеких, чаще вымышленных странах прогрессивные журналисты стремились донести до мира правду - само собой, о происках американской военщины, хищничестве империалистов-эксплуататоров, неонацистских заговорах при поддержке, несомненно, госдепа и ЦРУ (вот это как раз, в отличие от ковида, не новостная информация, а "вечные ценности") - и гибли в неравной борьбе, я только что еще одну картину из этого ряда недавно впервые увидал -

- но советские боровики по крайней мере халтурили откровенно, бессовестно. Сегодня тоже можно так, но в "Белом шуме" и драматург, и режиссер, и актеры стараются оставаться в рамках одновременно и "высокой идейности", и мало-мальски хорошего вкуса, а это задачи для злободневной "политической" пьесы несовместимые (если, конечно, ты не Том Стоппард... но автор "Белого шума" - не Стоппард). Как вариант предлагается героя в статусе понизить (незачем ему идти до конца и гибнуть...), дабы его функцию переложить - при добровольном согласии - на зрителя: мол, старые акулы подрастеряли зубастость (у них и плейлист "несогласных" песен соответствующий, гвоздь программы - "Последняя осень" Шевчука), ну так давайте же... На самом деле, понятно, никто и не ждет, что из зала хотя бы станут кричать, подобно истории во время премьеры горьковского "На дне", в духе "долой самодержавие!", не говоря уже о последствиях более практичных - достаточно общего молчаливого согласия в "протесте", и пожалуй, оно к лучшему, а то что же: только-только после "карантина" открылись театры, опять же проект "Репетиции" в самом начале (впереди еще три показа), и сразу давай рот разевать?... Да и неудобно из-под маски - забота о здоровье прежде всего. Что касается сути вопроса, то каждый решает за себя, и лично я давно решил: если все эти "глубоко порядочные люди с безупречной репутацией" - "против", то я - "за".
маски

Мария Остроухова и Федор Строганов "Ave Maria" в соборе св. Петра и Павла: Шайдт, Бах, Перголези...

Так получилось, что в театр я после "самоизоляции" попал раньше многих, правда, не совсем на спектакль, а скорее на музыкальный перформанс -

- но до концерта впервые дошел с опозданием, и не в академический зал, а в лютеранский собор, хотя место и тут насиженное. Редкая возможность слышать голос в сопровождении органа, последний раз, кажется, ходил на Альбину Шагимуратову с Рубином Абдуллиным в БЗК, уже несколько лет прошло - правда, специфика соборного, в отличие от консерваторского, пространства такова, что слышно прекрасно, а видно не очень, то есть просто вообще не видно: исполнители располагаются на хорах за спиной... Так что посмотреть на музыкантов удалось лишь когда они спустились вниз на поклоны. Впрочем, Мария Остроухова, помимо того, что присутствует в фейсбуке регулярно, участвовала на моей памяти в концертном исполнении "Неистового Роланда" Вивальди, и нынешняя программа - не первое мое знакомство с ней. В программе тоже, с учетом, видимо, летнего сезона, "шлягерные" номера сочетались с раритетными и даже эксклюзивными.

Самое яркое впечатление из вокальных номеров, спетых Остроуховой - анонимная вещь (лауда) 13го века, тоже связанная с общей темой вечера, посвященного богородичным гимнам разных эпох; ария из "Стабат Матер" Перголези тоже отлично прозвучала; ну Бах-Гуно и Шуберт - очевидные хиты, "Аве Мария" неведомого мне итальянца 19го века Люцци рядом с ними, конечно, простовата и проигрывает, зато интересно что-то новое узнать. Федор Строганов, исполняя магнификат Самуэля Шайдта (или Шейдта), тоже по строчке подпевал между фрагментами, а в середине концерта выдал импровизацию, и под конец, перед бисовым Монтеверди - собственного сочинения "Аве Мария", главная тема которой, правда, на мой вкус лучше подошла бы своим пафосом к "Многая лета".
маски

"Александр Бенуа. Радостный труженик" в Музее русского зарубежья

Уже факт, что первым гостем на мероприятиях т.н. Дома русского зарубежья является мой добрый знакомый Князенька, сообщает практически все, что следует про данное заведение иметь в виду. Но с некоторых, относительно недавних пор Дом прирос Музеем, а заодно и просторным внутренним двором, и, по православному обычаю, бизнес-площадями под ресторации и т.п., все это на казенный счет в историческом центре Москвы с внутренней стороны Садового кольца, уж как водится. Между тем с помпой открытая и распиаренная выставка к 150-летию Александра Бенуа - куцая, и говоря с большевистской прямотой, лажовая.

На одном этаже, а по сути в слегка разгороженной единственной комнате, уместилось несколько десятков преимущественно акварельных листов. Правда, из частных коллекций и разных лет, включая позднейшие эмигрантские - но, во-первых, Бенуа, успевший с горячо любимой родины своевременно эвакуироваться, жил долго, работал много и оставил такое наследие, что эти жалкие картинки в нем, что капля в море; а во-вторых, уж какой бы другой художник, но Бенуа за многие десятилетия творческого пути рисовальной и живописной манеры практически не менял, работал всю жизнь, более чем полувека, в одной технике, в одном стиле, подчеркнуто старомодном, что для периода "Мира искусства" еще сошло бы за утонченную игру с прошлым живописной культуры, а для середины 20го века, особенно для послевоенной Европы, должно было казаться на фоне уже нескольких поколений авангарда, сменивших одно другое и одно с другим плодотворно взаимодействовавших, непристойной архаикой, халтурой на потребу мещанам; кроме того, следовательно, ранние и поздние, доэмигрантские и последующие творения Бенуа мало различаются (вообще не различаются, на самом деле): они по-своему одинаково изящны, милы - но и ненатуральны, вымученны, особенно если сравнивать висящие рядом картинки, где на первой человеческие фигуры, усевшиеся на версальский газон, а на второй статуи-кариатиды, украшающие архитектурный фасад - бросается в глаза, насколько статуи художнику интереснее, насколько внимательнее Бенуа к фактуре каменных изваяний, нежели обыкновенных людей из плоти и крови, последние для него лишь факультативный, декоративный элемент ландшафта, в свою очередь рукотворного, искусственного и в своей "красоте", положа руку на сердце, фальшивого (опять же с учетом контекста исторического времени, в которое выпало Александру Бенуа жить и творить).

"Видовой" раздел состоит в основном из 1920-40х гг. датированных зарисовок Версаля, Бурже, Кассиса, Лугано, других французских и швейцарских прелестных, милых местечек с часовенками, башенками, лишенных примет современности начисто и вполне осознанно: подобно тому, что статуи у Бенуа "живее" людей, пейзажи природные и архитектурные, будь то Альпийские горы или регулярные парки, словно декорацией служат, непонятно только, к какому спектаклю, предполагается ли он, и что за сюжет может в нем разыграться - пасторальный балет разве! То же касается и трех петербургских видов - две версии "Эрмитажного театра в Петрограде", 1928, и "Петропавловская крепость", 1924: словно роспись занавеса, который никогда не откроется, потому что за ним пустота...

Раздел второй как раз посвящен театральным эскизам, и почти сплошь к музыкальным спектаклям. Тут, стоит признать, есть вещи любопытные - ну или для Бенуа просто театр органичнее природы и человека... или мой субъективный интерес сказывается: эскизы к "Петрушке" Стравинского в Ковент-Гардене, 1950-е; "Вертер", Ла Скала, 1950; "Раймонда", антреприза С.Юрока, Нью-Йорк, 1945; из более раннего - "Царевна-Лебедь", балет 1920-х гг. (правда, из двух эскизов к костюмам ни один ни разу не "лебедь"...); "Жизель", Опера де Пари, 1950, и заодно версия 1910, тоже для балета Парижской оперы; "Свадьба Амура и Психеи", Парижская антреприза Иды Рубинштейн, 1928; неведомая опера К.Константинова "Дон Филипп", парижский театр Пигаль, 1943; эскизы костюмов к "Риголетто" и "Спящей красавице" в Ла Скала, 1950-е, и к "Богеме", 1946; единственная, кажется, драматическая постановка в списке, относится к доэмигрантскому периоду - "Слуга двух господ" в петроградском БДТ; наконец, в особой стеклянной витрине - вечернее платье, вышитое шелком по рисункам Бенуа, 1960-70-е, Швейцария. Что до платья - от частокола шитых шелком золотых куполов на подоле не только глаза, но и голова болеть начинает. Остального из перечисленных названий - по чуть-чуть, серия к "Богеме" обширнее прочих, остальные - надерганы случайно и выстроены в порядке более-менее произвольном "из того, что было" (что удалось найти, что дали, чего не пожалели). Посимпатичнее остального эскиз к сцене со снежинками из "Щелкунчика", 1940, но и он наравне с прочим подбором - чисто салонный декор, каковой, вероятно, устраивал посещавших Парижскую оперу буржуа межвоенных десятилетий, нескольких лет нацистского присутствия (когда в Париже все пело и плясало, не без участия Бенуа и его друзей) и сразу после, да устроил бы сейчас и тамошних, и здешних больших и маленьких любителей искусства, но абсолютно выпадал из времени как художественного, так и исторического.

Третий раздел включает сведения, документы и разномастные артефакты, привязанные к личности Александра Бенуа и членам его семьи, то бишь "династии". Сколько-нибудь стоящие тут предметы - портретные изображения художника, сделанные в разные годы и в разных техниках его коллегами: карандашный рисунок С.Иванова "Бенуа в халате", портреты работы Г.Верейского, 1922, Остроумовой-Лебедевой, 1922 (этот, пожалуй, наиболее выразителен) и Бакста, 1924. Книжная графика представлена собственно печатными изданиями, семейная история - фотографиями и автографами по чуть-чуть. А по-настоящему раритетный и способный привести в восхищение набор почтовых карточек-открыток по эскизам Бенуа упрятан глубоко в витрину, его невозможно как следует рассмотреть. Вот, собственно, и весь Бенуа на выставке в т.н. Музее русского зарубежья.

Но раз уж я в этот сто лет мне не нужный музей выбрался, заглянул и на постоянную, на двух этажах раскинувшуюся экспозицию - полной ложкой интенсивно хлебнул белогвардейского говна! Уж на что претят мне концепции "Музея ГУЛАГа" и "Дома на набережной" -

- но ей-богу, Жуков на пару с Берией не вызывают такого отторжения, как персонажи этого вот "русского зарубежья".

Добро бы акцент делался на художественной культуре - но Бунин или Лифарь (оба, а последний вдвойне, фигуры противоречивые) здесь скорее по неизбежности и для количества присутствуют, упор же делается на "философский пароход" с его полоумными завиральными мракобесами ("симфоническая личность" Карсавина и т.п.) или, в лучшем случае, обыкновенными тупыми фашистами вроде Ильина, на недобитых деникинцев и врангелевцев, на православно-самодержавную составляющую эмиграции (о том, что "многопартийность" беглецам не пошла на пользу, проговаривается открытым текстом!). Главные герои здесь, уж конечно, не кадеты и не эсеры, но верные присяге царю и отечеству генералы; обширен раздел "воинство" (он прямо так и озаглавлен), с большим акцентом на военно-спортивные молодежные организации белоэмигрантов (где будущих диверсантов готовили - и диверсии они планировали против соотечественников в СССР, между прочим!); ну а что "воинство" православное наполовину добровольно ушло служить Гитлеру, наполовину тайком записалось в агенты НКВД, травило и стреляло по приказу с Лубянки друг дружку, бежало обратно в православный концлагерь и там поголовно обманутое сгинуло, само собой, не педалируется. Помимо куч всевозможного барахла, старых чемоданов (буквально!) и т.п., в экспозиции голова кругом идет от интерактива, начиная с монологов "сохранивших Россию в себе изгнанников" (перечень фамилий, что и требовалось доказать - готовый "список Шиндлера"), заканчивая аттракционом при выходе, где на панорамном экране высвечена карта мира, и предлагается, потыкав на планшете в ту и другую страну, убедиться, что весь этот мир русский, что на Мадагаскаре, в Колумбии, Сахаре, везде найдутся православные, может и по-русски не особо говорящие, в России сроду не бывавшие (и не собирающиеся, что характерно), но свято чтущие свои корни!

Ну и поскольку музей, как и весь дом русского зарубежья, носит имя Солженицына (хотя улица, в его честь переименованная, отходит от Таганки с противоположной стороны кольца и площади), ему посвящена персональная витрина, где материалы по "Красному колесу" и проч. эффектно дополняет эксклюзивный экспонат: "Пальто, в котором А.И.Солженицын был выслан в 1974 году". Вспоминается по такому случаю поэзия еще одного великого патриота святой руси и земли русской Михаила Ножкина: "А в музее Ленина - два пальто простреленных...", и поди ж ты, как же крепко Александр Исаевич верил в будущее своей горячо любимой родины, что и в ненавистной Америке с жгущим карман швейцарским паспортом проживая, пальто "беженца" сохранял, уверенный: рано или поздно висеть ему, вместо ленинских простреленных, в музейной витрине!Эх, не туда Каплан стреляла.
Collapse )