August 3rd, 2020

маски

русское варенье: "Евгений Онегин" П.Чайковского, Комише Опер, реж. Барри Коски, дир. Хенрик Нанази

Ужель тот самый Барри Коски - думал всю дорогу (вдвойне недоумевая, потому что столько восторгов раздавалось по поводу этой записи 2016 года и я откладывал ее долго "на сладкое"... - ну вот сахар на зубах и захрустел), лишь на поклонах увидев режиссера, которого довелось однажды наблюдать воочию во время премьеры "Семелы" Генделя там же, в берлинской Комической опере (ой, между прочим за время "самоизоляции" раскапывал старые чемоданы и отрыл там советское издание книжки Вальтера Фельзенштейна!!), с окончательным разочарованием убедился, что да, это он самый и есть. "Семела", кстати, была примерно такая же, разве чуть более стильная (здесь трава зеленая, а там пепел черный...), но на то и Гендель, хоть послушать есть что, а засахаренную чайковскую шарманку и слышать нет мочи, и смотреть в спектакле не на что.

Начинается ну просто как по заказу православных бабок: сидят на траве, разливают по банкам варенье, пальцы облизывают - сладость неизъяснимая, до чего атмосфЭрно! Ольга, как и положено вертихвостке, в красном платье, Татьяна, подобающе романтической натуре, в нежно-голубом (костюмы Клауса Брунса), мамаша с нянькой отчего-то в черном, но, видимо, чтоб при розливе варенья не замараться. Татьяна обязательно с книжкой, над чем Ольга смеется, выхватывает томик из рук, изображает с его помощью птичий полет - как у пташки крылья - потом и девицы-красавицы с книжками станут пародировать стаю птиц. Из своего "красного цитатника" голубая героиня и вычитает-выпишет любовное письмо к Онегину - кстати, момент довольно точно соответствует скорее даже пушкинскому оригиналу (вполне интертекстуальному, "постмодернистскому" по духу), чем туповатой мелодраматической "задушевности" чайковской оперы, но подозреваю, Коски что до Пушкина, что до Чайковского мало дела. Зато придя на свидание, Онегин достает письмо Татьяны... опять-таки из банки варенья... А в финале выясняется, что в банке (не в швейцарском, а все в той же...) оно и хранилось до минуты, когда Татьяна смогла дать Онегину "симметричный ответ", достать листок и порвать в клочки.

Главная фишка постановки - пространство (сценограф Ребекка Рингст), которое на протяжении пяти картин остается статичным, не считая поворотного круга в центре густого зеленого сада, а также изменений подсветки: все происходит на пленере и как бы в течение примерно суток, от первого визита Онегина до их с Ленским дуэли. Ну дуэль, само собой, начинается с рукопашной, а заканчивается, если не брать происходящий где-то в глубине сцены выстрел (у Онегина в руках пистолет, но окровавлен герой до такой степени, словно противотанковая граната перед носом разорвалась, как еще жив остался...), распитием "крепышей" - судя по форме бутылки, вискаря... - из горла. Предшествующий дуэли вызов, естественно, сводится к мордобою и рукопашной вповалку, но досадно ни это и не все остальное вместе, а то, что по отдельности каждая деталь постановочного решения навязла в зубах, от поединка на уровне "одноклассника вчера убили в пьяной драке" (еще и похлеще бывают варианты, на сцене Метрополитен, к примеру, герои целились друг в дружку из охотничьих ружей... - а ведь несподручно, должно быть!) до "единства места и времени".

Что касается, однако, последнего - то у взбаламутившей когда-то православную интеллигенцию постановки Чернякова эта идея с пространством по крайней мере воплощалась строго и последовательно (ну и дуэль разворачивалась тоже с использованием ружья, но выстрел гремел как бы непроизвольно...), а у Коски с Рингст после того, как на траве-мураве и Татьяна письмо сочиняла, и гости сперва играли в бадминтон, жаль не на комбайнах (это еще в первой картине - вместо крестьян тут соседи, кстати, тоже как у Чернякова!), а потом на именинах плясали с факелами, и тут же разразилась, едва стемнело, дуэль (в присутствии Татьяны - но это совсем уж общее место для всех европейских и американских постановок, и даже в экранизации Марты Файнс в точности так, обязательно Татьяна бежит к месту поединка), а к шестой картине посреди лужайки вырастает столичный особняк - довольно скромненький, впрочем, и скудно меблированный ампирный холл, который простоит до конца следующей, последней картины, затем его на глазах у публики разберут рабочие, заново раскатают зелень и на ней под сенью дерев "ты прежнею Татьяной стала", и послание из банки, и под занавес дождик заморосит.

Состав не русскоязычный преимущественно - что скорее радует, потому что, во-первых, еще и одни и те же во всех постановках солисты участвуют, хоть какое-то разнообразие (причем что Гремин-Алексей Антонов так себе, что Маргарита Некрасова-Филиппьевна уже считай без голоса), а во-вторых, с акцентом малость все же повеселее, одним Трике сыт не будешь; за время "карантинного сезона" отметил, что в большинстве западных постановок Трике поет куплеты на французском - у Кристофа Шпатца здесь компромиссный вариант, второй куплет он на карикатурном русском исполняет... ну и зеленый костюмчик ему к лицу. Худосочный и старообразный Онегин-Гюнтер Папенделл "органично" смотрится в паре с мордастым живчиком Алешем Бришейном-Ленским. Конечно, Асмик Григорян в партии Татьяны неплоха, и ей органично дается вся гальваническая динамика, которой в статичном пространстве режиссер нагружает мизансцены - двигаются и жестикулируют у Коски персонажи подстать киношным неаполитанцам или сериальным мексиканцам, за руки друг друга хватают, а Ленский Онегина так и за грудки в сцене драки (называя вещи своими именами). Каролине Гумос, как ни странно, удается в партии Ольги даже на низких нотах ("меня ребенком все зовуууут") избежать непреднамеренного, но обычно фатального комического эффекта.

В целом же - кому "пальчики оближешь", а мне до тошноты приторной безделицей показалась штучка, я предвкушал иного Коски, если не транс-оргий по типу "Огненного ангела", то хоть мультяшек как в "Волшебной флейте", на самый крайний случай меня впридачу к банке варенья устроила бы корзина печенья - но, похоже, Коски не столь глубоко в ВРК ("великую русскую культуру") погружен, и даже вряд ли ему известен любимый русскими интеллигентами стишок "кто варит варенье в России, тот знает, что выхода нет".