August 2nd, 2020

маски

комета над Парижем: "От Дюрера до Матисса. Избранные рисунки из собрания ГМИИ"

Выставка открывалась уже виртуально, в условиях карантина, а графику по правилам нельзя экспонировать долго, но раз уж такое дело и однова помирать, продлили аж до ноября. Мне помнится, что речь шла о пяти веках рисунка - на деле, конечно, выходит поменьше, но все равно охват и хронологический, и географический, и стилевой - внушителен, хотя при заявленной "отборности" предметов далеко не каждый рисунок здесь тянет на самодостаточной шедевр и даже разделы получились неравноценными. Экспозиция полностью сформирована из собственных фондов ГМИИ - в чем есть свой плюс (шанс показать, сколь богаты закрома), но и своя ограниченность.

Бледнее прочих выглядит раздел итальянского Возрождения, при том что одна из лично для меня самых важных работ на выставке - рисунок из круга Мантеньи "Юноша, наказывающий дракона", кон. 15-нач. 16 вв. Еще выделил бы маньеристские рисунки Пармиджанино - "Ландскнехт, пьющий из кувшина", 1530-40, "Мадонну с младенцем в облаках", 1520-27, этюды голов. Ну и "Оплакивание Христа" А.Карраччи, 1600-е. Итальянское искусство 20го века даже в музеях Италии наводит тоску, но тут помимо ожидаемого Кирико и всегда восхитительного Модильяни, который все же больше французский, чем итальянский художник ("Женский портрет", 1918 - ладно, почеркушка; но "Потрет Блеза Сандрара", 1919 - восторг, хотя тоже ведь, казалось бы, три линии...), обнаруживается "Композиция с головой" Карло Карры, и очень достойно среди прочих смотрится.

Надо отдать должное кураторам - не высасывая из пальца умозрительных концепций и сюжетов, они максимально эффектно старались преподнести коллекцию графики ГМИИ, выстроив экспозицию, сколь возможно, и по хронологии, и по национальным школам. В результате выигрывают "старые мастера" Севера, начиная с того же в название вынесенного Дюрера (рисунок его школы "Воскрешение Лазаря", 1512), а особенно голландцы и фламандцы. Уж на что я не люблю Рубенса - но его "Голоса Силена", 1605-1606, в графическом варианте куда сильнее впечатляет, чем мифологические образы на его монументальных живописных полотнах. Так же и Гольциус - "Молодая женщина со сложенными на груди руками (Мария Магдалина?)", 1590. Адриан ван Остаде - гуашь "Группа крестьян в дверях фермы", 1673. Замечательный Рембрандт - "Старуха, пекущая блины" (Блинница/Кухня в доме)", кон. 1640-х-нач. 1650-х. И сангина Адриана ван де Вельде "Этюд женщины в крестьянском платке", до 1608 г. Я прежде, чем пойти в музей, послушал некоторые из виртуальных экскурсий на сайте, и вот именно к этому разделу самые содержательные оказались. Из другой эпохи, но совершенно уникальный экспонат - рисунок Винсента Ван Гога (в отличие от живописных полотен - единственный в собрании ГМИИ) "Портрет молодой девушки" aka "Мусме", 1888, и очень толково о нем рассказывается в виртуальной кураторской экскурсии, начиная с того, кем была изображенная девушка в жизни, заканчивая объяснением происхождения слова "мусме" - девочка-подросток по-японски, из популярного в те годы французского романа о жизни на Востоке.

На удивление и против ожиданий хорош французский раздел, и эпохи рококо, и 19-й век, ну и далее со всеми остановками "до Матисса": этюды Лемуана и Натуара (тоже интересные виртуальные экскурсии к ним прилагаются), "Актер в роли Криспена" Ватто, ок. 1715-16, "Спящая молодая женщина" Буше, прекрасный Грез - "Мальчик, стоящий на коленях", 1-я пол. 1760-х, "Голова пожилой женщины", 1760-н, "Итальянцы, играющие в морра", 1756; "Этюд для фигуры Герсилии" Давида, экспрессивное, будто 20й вк, а не 18й, "Нападение" Фрагонара, 1730 (?), а однообразные пейзажи с развалинами Гюбера Робера в графике намного лучше, чем на живописных полотнах, больше подробностей можно разглядеть. Подальше, на галерее - Энгр "Портрет Анриет Лоримье", 1828, Домье, "Камиль Демулен в Пале Рояль", ок. 1850, броский женский портрет Ренуара "Девушка в шляпе".Плюс яркий Делакруа и скромный Тулуз-Лотрек. А Густава Моро явно сознательно разместили по соседству с Врубелем, типа оба символисты, и заодно с Редоном, но если "Проект обложки журнала весы" Редона, 1904, от такого соседства не проигрывает и оно даже в тему, то Моро с его декоративностью супротив "Демона сидящего" на мой вкус не годится. Отдельно от соотечественников висит Поль Синьяк - два рисунка "Сен-Поль де Ванс. Пейзаж с часовней", 1922, и приморский портовый вид "Ла Тюрбаль", 1930 (про оба интересно рассказывается в виртуальной экскурсии, "Ла Тюрбаль" - рисунок из серии, посвященной сотне портовых городов Франции, в каждом Синьяк сделал два варианта, один предлагалось выбрать заказчику-меценату, художник оставлял себе второй и тот, что в ГМИИ, как раз из собрания автора). Рядом с ним ранний и неузнаваемый, но и не слишком занятный Леопольд Сюрваж, "Пейзаж", ок. 1922.

Немцы и с ними австрийцы оказались на выставке самым разделенным народом: среди французов малость теряются четыре листа Каспара Давида Фридриха, в том числе "Гроб на краю могилы" и "Двое мужчин на берегу моря", но в чем прелесть Фридриха я и по его живописным пейзажам не понимаю, и сейчас по рисункам не уловил; графика Георга Гросса попала к русским авангардистам: социальной тематики сценки "На улице" и "Инвалид (Осторожно, не споткнитесь)", 1922; но все равно пусть немногочисленные листы немецких экспрессионистов - едва ли не самый "сочный" раздел экспозиции, "Три женских головы" Эмиля Нольде, до 1930; одинаково узнаваемый в живописи и в графике Франц Марк, темпера "Красный бычок", 1912, и акварель "Животные"; Макс Пехштейн "Мать с детьми", 1913, и "На берегу моря", 1919; ну и главный мой любимец Пауль Клее, пускай все эти три рисунка "Комета над Парижем", 1924, "Маски на лугу" и "Куколка (портрет"), 1923, хорошо знакомы и сравнительно недавно их можно было видеть на выставке "Ни дня без линии" -

https://users.livejournal.com/-arlekin-/2990634.html

- каждая новая встреча с ними в радость и у каждого рисунка можно стоять долго-долго, подробности образов Клее неисчерпаемы. Напротив них - пять абстракций Кандинского вынужденного российского периода 1915-1917 годов, в том числе "Композиция Ж (Голосу)", 1916, автобиографическая подоплека которой неплохо раскрыта в виртуальной мини-экскурсии на сайте.

Если Врубель оказался в соседстве с Моро, а Брюллов затесался на галерее промеж французов-современников с очень неплохими рисунками "Греческое утро в Мираке", 1835, и "Спящая Турчанка", 1839, то остальные русскоязычные художники, начиная с рубежа 19-20 вв., идут полным набором, но за исключением Билибина, "Баба Яга и девы птицы", 1902, да Григорьева, французская сценка "Entrez", 1913, каким-то стандартным, дежурным: Бенуа, Ларионов, Гончарова, Борисов-Мусатов, Кончаловский... Ну вот разве что Серебрякова еще выделяется - двойное ню "Этюд для Дианы и Актеона", 1916-17 (при том что обе обнаженные фигуры женские!), и "Одалиска", эскиз панно для Казанского вокзала. И не самый расхожий Шагал: "Шарманщик", 1914-15, "Возле лавки", "Мужчина с козами", 1919, два наброска "Сестра Анюта", 1908-1910. Ранний Татлин - эскиз к "Жизни за царя", 1916.

Дальше по хронологии, послереволюционный период, все намного веселее: отличный кубистский "Завод" А.Куприна, 1921, три картинки Филонова "Рабочие", 1915, "Голова", 1924 и еще одна "Голова", 1925, но это предсказуемо; а вот "французский" Петров-Водкин хорош необычайно - "Франция. Ресторан", "Франция. На веранде" и "Франция. Игра на пляже", все 1925. Ранний Дейнека - "Первое мая" (к книге А.Барто), 1928, и эскиз "Текстильщицы", 1927. Лабас, который не только прославлял технические новшества, но и видел их риски - темпера "В авиационной катастрофе", 1928. Совсем молодой Пименов - не то что "оттепельный", отнюдь не благостный: "Улица", 1928. Рисунок углем, но узнаваемый по тематике и по стилю, В.Лебедева - "Две натурщицы", 1927. Купреянов - "Зима. Чайная" и "Красная лошадь", 1924. Малевич - миниатюрные и чудесные, хотя памятные (по трехлетней давности выставке "Не только "Черный квадрат" в павильоне "Рабочий и колхозница") "Дети на лужайке", 1908.

Обидно, что Пикассо среди прочих на выставке почти незаметен. Даже единственная и тоже вполне обычная работа Жоржа Руо "Голова клоуна", 1904, цепляет больше. Ну и обширнее всех представлены Матисс (на правах "хедлайнера") с Леже, понятно, что и Надя Леже, и Лидия Делекторская много бывали в СССР и везли сюда то, что не жалко было отдать "дружественному советскому народу", однако Леже на выставке даже больше, чем Матисса, а кроме "Портрета Нади с цветком", 1948, ничего путного. Зато Матисс и разнообразный, и качественный - "Турчанка", 1942, натюрморт "Арабский кувшин и персики на блюде", 1944, вид "Терраса в цветах с этрусской вазой", 1943, "Тюльпаны с листьями калл в китайской вазе", 1943, и, разумеется, "Женский портрет (Л.Делекторская)", 1945, по крайней мере вынос имени Матисса на афишу выставки оправдан.





Collapse )
маски

ваше будет нашим: "Тату" в ГМИИ (Галерея искусства стран Европы и Америки)

Опасаясь впасть в староинтеллигентский пафос типа в греческом зале в греческом зале "ах как можно в музее такая гадость", все-таки пребываю в недоумении от увиденного - ведь право же, гадость! То есть артефакты и атрибутика "ремесла" отчасти прикольные, особенно "каталоги странстсвующих татуировщиков" - бирманский манускрипт и североафриканская ширма с образцами "товара", который предлагали бродячие умельцы; причем африканская ширма-каталог 19 века в рамках общего ассортимента вмещает сюжеты одновременно и христианские (распятие, архангел с мечом), и исламские (мечети с полумесяцами), и язычески - любой каприз за ваши деньги!

Выставка сделана парижским Музеем на набережной Бранли (наверное, единственным из крупных музеев Парижа, где я не бывал ни разу...), но как ни странно, значительная часть наиболее интересных отдельно взятых экспонатов - либо местные, либо из других музеев Москвы и СПб: зарисовки Миклухо-Маклая и гравюры Андрея Ухтомского - из собрания ГМИИ, как и бенинская статуя, как и самый древний предмет в эскпозиции, ложечка в виде лежащей на животе татуированной (поперек поясницы и вдоль плеч) египетской женщины 16 века до н.э.; плюс
рисунки из фондов РГБ и гравюры из Эрмитажа. Однако "идеология" проекта - сугубо европейская и строго выдержана в новом духе: татуировку однозначно следует признать искусством, а привычку дикарей и маргиналов вплоть до уголовников уродовать свои лица и тела почитать за достойную уважения и серьезного внимания культурную традицию.

То, что еще сто лет назад однозначно квалифицировалось как дикость, в крайнем случае как площадная забава (подраздел посвящен выступавшим по ярмарочным балаганам татуированным "артистам"), сегодня становится, а вернее, навязчиво провозглашается предметом не просто историко-культурного, но и эстетического интереса. Как будто выставка лишь задает вопрос - но сам факт, что проходит она в музее изобразительных (а изначально изящных... простигосподи) искусств, даже не в этнографическом, каким является по основному профилю заведение на набережной Бранли, говорит сам за себя. Между тем представленные экспонаты чаще доказывают обратное, будь то фотографии солдат штрафного батальона Франции (1900 год), канадских моряков, сделавших наколки в гамбургском салоне 1960-х, или снимки Сергея Васильева из русских тюрем и колоний, а впридачу к ним самодельная, изготовленная в тюрьме машинка для нанесения татуировок: из шариковой ручки и какой-то пластиковой (уж не для анализов ли медицинских) баночки.

Более-менее убеждает если не в правильности, то в допустимости положительного решения проблемы, является ли татуировка искусством или хотя бы частью бытовой художественной культуры, имеющей отношение к эстетике, разве что японский раздел  - листы середины 19 века, самый конец эпохи Эдо, с изображениями актеров Кабуки, соответствующим образом татуированных, но интересных не только этой деталью, а безотносительно к теме выставки.

Допустим, история татуировок и не лишена занимательности, и не столь проста, однозначна, как может показаться на первый взгляд. "Татушками" клеймили, помимо преступников или там работяг, и паломников в знак о достоверном их пребывании на Святой Земле, и "американских принцев" (правда, принцами они не были, а опять же их в качестве ярмарочных скоморохов на потеху толпе использовали). Хотя вот североамериканская индейская традиция, казалось бы, такая богатая и эффектная, присутствует на выставке скудно, убого, невзрачно - и какими-то пошлыми новодельными картинками. Зато некоторое впечатление производят тайские амулеты в виде татуированного фаллоса - как я понял, точной копии с "живого" оригинала, по крайней мере что касается графики рисунка, а размер, хочется думать, все же в уменьшенном масштабе... ну да я в Таиланде не бывал, фаллосов тамошних не видал и где б еще на них посмотрел, если б не выставке в Пушкинском музее!

Шутки шутками, но главная проблема, на мой взгляд, сводится к тому, что проект в своей "исследовательской" составляющей чересчур серьезный, унылый, занудный, склоняющийся к начетничеству... А можно ведь было и повеселее что-нибудь устроить, не зацикливаясь на культурно-исторической значимости традиции, а припомнить, как она присутствует в литературе и кино - "Татуированная роза" Теннесси Уильямса, группа "Т.а.т.у" и песня "Тату" из репертуара Бори Моисеева, кулаки с наколками Миша из "Бриллиантовой руки" и Гусь из "Каникул Петрова и Васечкина" (из "Джентльменов удачи" тоже, само собой), Сергей Полунин с Путиным на груди, наконец, татуировка в эротике и порно... Кстати, буквально накануне, уже планируя поход в ГМИИ, уцепился за диалог из сериала "Моцарт в джунглях"

- А ты находишь татуированных парней сексуально привлекательными?
- Конечно, если они были сексуально привлекательными и до того, как сделали себе тату.


Заключительный раздел, посвященный татуировке как стилевому приему контемпорари арта, по-моему просто жалок: что мраморные торсы Фабио Виале - "Курос" и "Венера" (а также кулак "Ваше будет нашим"), расписанные "под тату"; что серия из 12 работ Вима Дельвуа, где картинки, стилизованные под татуировки, помещены в нарочито "классические", "старинные", "музейные" позолоченные овальные рамы - все это как бы "искусство", татуировкой порожденное, вернее, татуировку, ее прежде всего дизайн, а не технологию, эксплуатирующее... на мой вкус не слишком увлекательно.

Тут же карандашный крохотный "Портрет Михаила Матюшина" Малевича и эскиз Суетина из частного собрания, вывешенные рядом, очевидно, впридачу к татуированному в духе Мондриана муляжу руки, хотя абстрактно-геометрическая татуировка а ля Мондриан какое имеет отношение к Малевичу и Суетину?! Вероятно, абстрактный авангард начала 20го века тоже может служить источником вдохновения, но тогда еще уместнее на выставке оказалось бы присутствие "Моны Лизы", ее "набивают" на кожу гораздо чаще, надо полагать, чем абстракции что Малевича, что Мондриана - да ее одну куда труднее из Парижа доставить, чем всякую никчемную херню в промышленных количествах. Хорошо еще эти разукрашенные силиконовые попы остаются под стеклом и никто в порядке новомодного покаянного чина за все былые колонизаторские прегрешения европейской цивилизации целовать не предлагают, спасибо и на том.



Collapse )
маски

Борис Диодоров, "Чеховская Москва" и "Зубовский, 15" в Литературном музее

Прежнюю постоянную экспозицию Литературного музея я успел посетить на Петровке незадолго до того, как православные выкинули музейщиков вон - она была, конечно, до неприличия устаревшая морально и технологически, выстроенная по стандартам позднего СССР, отталкиваясь от ключевых персоналий, следующих по хронологии (исходя из школьной программы того же периода... с расчетом на целевую аудиторию - учеников, подростков, приведенных группами по разнарядке), и оформленная соответственно: все материалы на стендах и в витринах, никакой мультимедийности и интерактива не предполагающих - но при том, как ни странно, достаточно содержательная и даже местами любопытная, а отсутствие сомнительных новомодных примочек отчасти подкупало. Восстанавливать ее на новом месте, похоже, не планируют - здание на Зубовском бульваре, где с недавних пор обосновался "головной" Литмузей (филиалы, преимущественно мемориальные дома и квартиры, никуда не делись), полностью отдано под временные выставки.

"Как рождается сказка: книжные миры Бориса Диодорова" - самая обширная и увлекательная из текущих, при том я подозреваю, что радости от нее больше возрастным посетителям, способным испытать от в основном хорошо знакомых рисунков ностальгическое умиление, чем сегодняшним детям, пускай даже герои многих из представленных на выставке сказок и знакомы им до сих пор. Однако иллюстрации Диодорова, например, к "Осенним сказкам" Сергея Козлова, 1971, лично мне куда симпатичнее аналогичных Франчески Ярбусовой и Юрия Норштейна в их изысканной претенциозности, которые параллельно экспонируются неподалеку на Крымском валу в рамках проекта "Ненавсегда" -

- простодушные, но очень точные рисунки Диодорова, его видение характеров козловских персонажей, тех же ежика, медвежонка, ослика и т.п. мне определенно ближе оказались. Или, с другой стороны, подзабытые нынче детские книжки Льва Кассиля типа "Будьте готовы, ваше высочество!", 1961, идеализированный мир подростков-пионеров предстает на эскизах во всей наглядности, но и достаточной степени откровенности. А вместе с тем стихи Саши Черного "Кому что нравится", 1975 - эмигрантская литература, имевшая в 1960-70-х уже официальное, но ограниченное хождение, и вместе с обэриутами и многими другими пластами, в первую очередь, поэзии вытесненная как раз в область безобидного "детского чтения".

Экспозиция все-таки не сводится к набору серий книжных иллюстраций, она строится несколько сложнее, есть разделы, которые позволяют заглянуть как бы в "мастерскую" художника, увидеть наброски, проследить, как образы в завершенное целое оформляются - это уже серьезно, это не детские игры, но играм тоже остается место вплоть до умеренно-интерактивных аттракционов с совиным колокольчиком на веревочке и комнатой волшебного зеркала андерсеновских троллей. Присутствуют и картинки относительно свежие, нового времени - сообразно чему "Русалочка", 1997-98 не по-детски эротична, обнажена; также иллюстрации к "Снежной королеве", 1992, и подавно к "Дюймовочке", выполненные уже в новом веке, 2003-2004, волей-неволей рождают ассоциации с малоприятными актуальными новостями. Впрочем, давнишний "Чипполлино" сейчас еще злободневнее, так что от греха лучше и не вдумываться в описанные итальянским коммунистом Джанни Родари перипетии восстания овощей.

Но в основном настроение на выставке все равно создается благостное, будь то обширнейшая серия картинок к "Путешествию Нильса", к "Винни-пуху" (некоторые эскизы Диодоров выполнил совместно с Калиновским), к "Карлсону...", к "Мэри Поппинс" - признаться, во времена, когда я составлял целевую аудиторию подобных изданий, у меня к ним доступа не было, хорошие детские книжки были страшным дефицитом, за неимением "блата" не купить, разве что одолжить у кого, так что "Винни-Пуха" с "Карлсоном" я еще худо-бедно прочел, а "Нильса..." до сих пор знаю лишь по мультфильмам, и "Мэри Поппинс" по экранизации... - эти циклы Диодорова для меня, что удивительно, скорее открытие, чем воспоминание. Зато я помню по журналу "Веселые картинки" рассказы "Приключения Гугуцэ" Вангели, 1989-90, гораздо менее хрестоматийные. Совсем не знаю, впервые слышу про "Волшебную шубейку" Ф.Моора - но теперь способен оценить, как иронично некоторые из картинок цикла художником стилизованы под Брейгеля, а в свое время едва ли уловил бы аллюзии.

Особая история - эскизы к диафильмам: не представляю, как объяснить современному ребенку или хотя бы подростку, что такое диафильм и в чем его прелесть, сегодня это явление в лучшем случае вытеснено в сферу ретро-развлечений для взрослых: слыхал, что диафильмы до некоторой степени популярны именно своей несовременностью, наподобие виниловых пластинок - но действительно, над ними работали классные художники, и качество изображения было на высоте, тут же, рядом с серией эскизов к диафильму "Маленький водяной" по сказке Пройслера демонстрируется на экране (правда, не слишком выигрышно, смотреть неудобно...) диафильм "Муми-тролль в джунглях".

Отдельно от основной выставки в ее рамках развернута экспозиция, посвященная биографии и семейной истории Бориса Диодорова, тут же, чтоб не путать с детскими "сказками", размещены его иллюстрации к "12" Блока, 1976, и к "Братьям Карамазовым" Достоевского, 1980; учитывая, что продолжает работу в МРИ выставка Юрия Анненкова, первого иллюстратора "12" -

- стоит сопоставить, сколь по-разному видели персонажей Блока и самого Блока художник-современник и советский график спустя десятилетия!

"Чеховская Москва", пожалуй, из трех выставок на Зубовском наименее значительна по объективным причинам - большинство составивших ее предметов переехали сюда временно, пока дом-музей Чехова на Садовой-Кудринской реконструируется. И обстановка с меблировкой, разумеется, чересчур условна, и наполнение экспонатами не самое роскошное. А все-таки благодаря остроумному спец-проекту и она заслуживает внимания - вот уж на что я не люблю и не воспринимаю обычно подобные вещи, а тут "повелся" и с удовольствием: "Кабинет художественных деталей и крылатых фраз" (куратор выставки Эрнест Орлов, художник Наталья Романова, кому принадлежит авторство идеи "кабинета" не прописано, к сожалению...) - интерактивная инсталляция, предлагающая угадать (ну или узнать...), а потом проверить себя по цитате на прилагающейся этикетке, что за штучка и откуда, из какого сочинения Чехова она взята: сигары Яши, сено из "Степи" (клок сухой травы можно и понюхать - с примесью ромашки!), красные глаза дьявола, желтые туфли Лопахина, зеленый (или "скорее матовый..."?) пояс Наташи. А еще билет в "маскарад" (рассказ "Маска"): "Не танцующие интеллигенты без масок — их было пять душ — сидели в читальне за большим столом и, уткнув носы и бороды в газеты, читали, дремали и, по выражению местного корреспондента столичных газет, очень либерального господина, — «мыслили». И совершенно чудесное, "плывущее" под потолком ватное "облако, похожее на рояль" - кстати, в обстановке из дома Чехова можно видеть на стене пейзаж Левитана "Облако" и соотнести одно с другим!

"Зубовский, 15: жизнь и судьба московского дома" - выставка для обновленного и переехавшего Литмузея "программная", раскрывающая предысторию здания, которое он занимает отныне, и предлагающая убедительное обоснование неслучайности такого выбора места. Доходный дом Любощинских-Вернадских даже в ведении Литмузея, считая "отделы" с мемориальными персональными музеями - далеко не самая старая постройка, но чуть более ста лет ее истории вместили многое. Информация с официального сайта:

"Элитный многоквартирный доходный дом на Зубовском бульваре был построен в 1912 году по заказу Марка Марковича и Анны Егоровны Любощинских известным в Москве архитектором и художником Г. Ф. Ярцевым. Сестра Анны Егоровны Любощинской — Наталья Егоровна — была замужем за всемирно известным ученым Владимиром Ивановичем Вернадским. Во время Первой мировой войны на двух этажах здания был устроен лазарет. Об этой странице истории дома рассказывают фотографии госпиталя, медицинские инструменты, а также документы, связанные с организацией госпиталя: распорядок дня жизни раненых, расходные ведомости, письма военных и др. После 1917-го года стараниями В. И. Вернадского дом был передан в ведение Центральной комиссии по улучшению быта ученых при Совнаркоме РСФСР (ЦЕКУБУ)".

Еще до "улучшения быта" в доме поселились Сергей Булгаков (1912-1916) и Викентий Вересаев (1916-1920), позднее искусствовед Владимир (Вольдемар) Шилейко, 1920-е, исследователь мифов Николай Кун (прилагается его карандашный портрет работы И.Н.Куна, 1924), кинорежиссер Лев Кулиджанов (уже после войны и еще не сильно прославившийся, но женившийся на внучке Любощинского...), а кроме того, Лев Жегин (Шехтель) - сын знаменитого архитектора, так что в экспозиции нашлось место для произведений художников объединения "Маковец": Василия Чекрыгина, Веры Пестель и др. Вера Пестель иллюстрировала Маяковского, как и не очень известный мне В.Барт (картинки к "Облаку в штанах", 1937).

Дом связан и с художниками Кардовскими (их произведения запомнились мне в музее Переславля-Залесского, а тут выставка историческая, не художественная, но к разделу примыкают, скажем, очень занятные иллюстрации Купреянова к "Разгрому" Фадеева...). Какие-то фигуры мне совсем незнакомы - но тоже любопытно узнать про философа Фохта (связанного с Брюсовым, Белым, Скрябины... а с другой стороны, с А.Ф.Лосевым), про юриста Грабаря (брата художника Игоря Грабаря, чья скромная картина "Интерьер" 1930-х гг. уместно дополняет соответствующий раздел), про искусствоведа Бартрама (снимавшего здесь квартиру и ателье - выставлены игрушки и книги из его коллекции), про, наконец, профессора института физкультуры Филитиса, знакомого с Чеховым, Буниным и Горьким, а впоследствии - информация с сайта - "придумавшего «физкульт-танец» и танцевальные «производственные движения». При его участии были созданы «агит-танцы», например танец «Пятилетка», исполнявшийся под текст:

Дружно тесными рядами цепь рабочую смыкай!
В плясках, песнях и веселье о труде не забывай!
Бей! Пили! Сверли! Строгай!
Пятилетку выполняй! Не плошай!

Ну а главный "долгожитель" дома на Зубовском - князь Дмитрий Шаховской, кадет, министр временного правительства, он поселился здесь (надо полагать, благодаря товарищу по партии Вернадскому) сразу в 1912-м, отсюда в 1938-м его 77-летнего и увезли русские сначала пытать, потом на расстрел. В 1920-е-30-е занимался историко-литературоведческой работой, но после его ареста подготовленный им к печати набор 1го тома собрания сочинений Чаадаева был рассыпан - и уж не Чаадаев ли послужил если не причиной, то поводом к обвинению политического пенсионера?.. Так или иначе его жена, считай уже вдова Анна, обращаясь в Верховный суд по поводу обоснованности приговора ("десять лет без права переписки", ага), характеризует Шаховского "искренним демократом, боровшимся с самодержавием"... - нашла чем оправдаться перед "бей! пили! сверли!" православными!

Collapse )
маски

"Ноев ковчег писателей" и "Три стихии Виктора Голявкина" в Литературном музее (дом И.Остроухова)

Проект "Ноев ковчег писателей. Эвакуация 1941–1944" изначально вызывал наибольший энтузиазм из всех пяти текущих выставок на площадях основного здания Литмузея и филиала в Доме И.Остроухова, но по сути это подобие "тотальной инсталляции" (автор - театральный художник Мария Утробина) с пошловатыми, хотя внешне эффектными "реконструкциями" ташкентского дворика, со стилизованными под деревянные вагоны эшелонов залами, в которых, допустим, есть чем разжиться, но надо усиленно выискивать, за что стоит цепляться взглядом, а что легко можно упустить из виду.

Писателей официально признанных, то бишь членов союза, к началу 1940-х годов в СССР наделали видимо-невидимо, при этом практических всех по-настоящему значительных русские либо физически поубивали, либо довели до состояния ничтожного, а на виду оказались такие, каких сегодня и филологи по фамилиям не сходу припомнят. Но стало быть образ "ноева ковчега", заимствованный для названия выставки у Ахматовой, по меньшей мере в смысле "каждой твари по паре" оправдан!

И все-таки внимание концентрируется на фигурах масштаба Цветаевой, Ахматовой, Пастернака, а также А.Твардовского, А.Тарковского, А.Толстого, А.Гладкова, заодно "пролетарского поэта" Владимира Луговского и его сестры, художницы Татьяны Луговской, оставляя какого-нибудь А.Суркова и ему подобных в рамках дизайнерского оформления выставки (хотя в своем роде карманный сборничек сурковских стихов "Я пою ненависть" тоже как бы уместен, тем более что "пели ненависть" все, и Симонов, и Толстой... и та же Ахматова не исключение). Из произведений и артефактов, которые заставляют остановить взгляд - сундук и фартук Цветаевой, с которыми она приехала в эвакуацию, и вещи ее сына Георгия "Мура" Эфрона, от игрушечных солдатиков до беретки, хотя как раз скупо цитируемые в экспликации дневники Эфрона (в частности, там он описывает, как воровал у владелицы съемной комнаты и продавал на базаре вещи, чтоб купить бублики...) способны как мало какие наглядные артефакты разрушить благостный миф о т.н. "великой победе" и, в частности, "о единстве народа в героической борьбе..." и т.п.:

Стихи Арсения Тарковского из фронтовой многотиражки, детские рисунки Никиты Шкловского, объявление о поэтическом вечере Марии Петровых, написанное рукой Пастернака (хотя и копия, конечно) - это все довольно трогательные в историческом контексте безделушки. Акварели Татьяны Луговской запечатлели вид и интерьер дома, где в Ташкенте размещалась Елена Булгакова, а затем и Анна Ахматова ("в этой комнате колдунья до меня жила одна" - цитируется на выставке стихотворение "Хозяйка", 1943, хотя сдается мне, в оригинале не "комната", а чисто по-ахматовски "горница"). Частично отпечатанный на машинке, частично рукописный иллюстрированный журнал "Оладьи" (тоже копия, зато можно полистать), выпущенный детьми эвакуированных литераторов и от греха "запрещенный" пугаными родителями - тоже замечательное свидетельство эпохи: головоломка "Знаешь ли ты, что Тургенев был дубиной?" и т.п. "кощунство".

Большая подборка картин и рисунков Павла Зальцмана, сотрудника "Ленфильма", ученика Филонова, что по некоторым работам видно за версту, а по другим и не подумаешь... Ну и "Иван Грозный" Эйзенштейна с музыкой Прокофьева - не только ведь "писатели" спасались в "ковчеге", любезно им (хотя выборочно...) предоставленном русскими, которые сперва сами и затеяли войну: если обратиться к странице википедии, посвященном Владимиру Луговскому, выяснится, что тот участвовал в "освободительном походе РККА в Западную Белоруссию в сентября 1939 года" - и не иначе как в "освободительном" формулировка, куда ж деваться! Оттого вдвойне угнетает вульгарный эпилог "день победы" с макетом комнаты и нарисованным на окне салютом.

"Три стихии Виктора Голявкина" в доме И.Остроухова по ожиданиям - аналог "Книжным мирам Бориса Диодорова" в основном здании музея на Зубовском, на деле же совсем другой, во многом даже противоположной направленности проект. Зал на первом этаже, где выставлены иллюстрации Голявкина к его собственным детским книжкам, "Боба и слон" и др., изображающий и в текстах, и на картинках забавный, умильный мир счастливых советских детей, с какими-то совсем уж непритязательными игровыми элементами (красные и зеленые флажки и тому подобные мелочи) - всего лишь пролог; а этажом выше - основная часть экспозиции к 90-летию художника и литератора, раскрывающая сложности его жизни, противоречия творчества.

Наряду с выпуском популярных книжек для детей, рассказами и киносценариями (тот же "Боба и слон" сегодня на памяти больше благодаря фильму...) Голявкин работал и как станковый живописец, правда, представленные его картины являют собой вторичный и запоздалый благонамеренный "импрессионизм" (что касается и техники, и тематики - цветочки, пейзажики...), и как литератор, в том числе сатирического направления. Так за рассказ "Юбилейная речь", опубликованный в журнале "Аврора" в 1981 с портретом Л.И.Брежнева на развороте обложки, редакторов уволили, а самого автора официально не печатали до "перестройки", хотя напрямую текст вроде никого не задевает и в очень обобщенном ключе толкует образ "литературного генерала", но ассоциации с Брежневым неизбежны, коль скоро в том же году Таир Салахов, друг юности Голявкина (тоже уроженца Баку), пишет полотно "Л.И.Брежнев за работой над воспоминаниями", сейчас экспонируемое на выставке "Ненавсегда" в Третьяковской галерее:

Помимо Таира Салахова, все-таки признанного, пусть и не самого официозного живописца, товарищем Виктора Голявкина в молодости был Олег Целков, его работ на выставке нет, но репродукции узнаваемых целковских "голов" составляют важную часть дизайна экспозиции и привносят в нее однозначный дополнительный смысл. Как и история знакомства Виктора Голявкина с Юрием Олешей, несмотря на разницу в возрасте легко находивших, видимо, общий язык, см. рассказ о "петлянах", как Голявкин называл и Олешу, и, видимо, себя тоже (имея в виду привычку "петлять" и по Москве, и, предполагаю, в целом "по жизни"):

— Сто пятьдесят, — сказал он твердо.
— И мне, — сказал я.
— О! — он увидел меня. — И вы?!
— И я...


Вообще по выставке у меня сложилось впечатление, что как литератор Голявкин интереснее, значительнее, чем как художник, во всяком случае рассматривать его графику, а тем более живопись невозможно в отрыве от текстов, от литературы и книжной культуры, будь то письмо с автопортретом к матери или начерканный шариковой ручкой портрет Даниила Гранина, которые на выставке можно увидеть.

Collapse )
маски

"Диалоги кармелиток" Ф.Пуленка, Театро Коммунале, Болонья, реж. Оливье Пи, дир. Жереми Рорер, 2018

Запись, сделанная на генеральной репетиции перед болонской премьерой в марте 2018 (хотя ранее Пи и Рорер ставили "Диалоги кармелиток" в парижском Театре Елисейских Полей), лежала у меня в закладке с начала карантина - и, видать, "перележала": подобного спектакля можно было ожидать от какого-нибудь ученика Дмитрия Бертмана, но не от Оливье же Пи - а где окровавленные голыши, где бассейны, где, на худой конец, паровозы, как в "Трубадуре"?! Кстати, "Трубадур" Пи, при всей ирреальности происходящего на сцене, и спустя несколько месяцев, за которые так много всего увидено и прослушано, вспоминается как спорное, но яркое зрелище (с опутанной кольцами пуповины голой старой тетенькой-матерью Азучены, с опять-таки паровозом в честь запуска первой итальянской железной дороги одновременно с премьерой оперы Верди!), а в "Диалогах кармелиток" и вспоминать нечего, потому что не на что смотреть.

Бесцветный во всех смыслах, начиная с прямого, спектакль (художник Пьер-Андре Вайц) - серая выгородка с ходячим задником и крестообразно (как оригинально для сюжета о католических монахинях!) раздвигающимися дополнительными кулисами, с ходящим вправо-влево задником, за которым иногда обнаруживаются будто опаленные догола стволы деревьев с остатками веток, с поднимающейся и опускающейся люстрой, ну еще тени и фигурки (агнец заколотый) картонные. Пик режиссерско-сценографической фантазии - монолог умирающей мадам де Круасси, который она пропевает, привязанная к кровати в вертикальном положении: пол поднят "на попа" и превращен в стену - но это и не свежо, и не уместно. Хотя вокально именно вокально образ мадам Круасси произвел впечатление сильнее прочих, и только потом я уяснил, что поет Сильви Брюне, которая запомнилась мне Оттавией из "Коронацией Поппеи" в постановке Клауса Михаэля Грюбера:

Музыка одного из любимейших моих композиторов, конечно, хороша, да и с ней облом: качество исполнения в целом едва ли дотягивает до посредственного. При том что общий пафос спектакля правильный и мне близкий, да и первоисточнику Жоржа Бернаноса соответствует: к мелом написанному на стене LIBEFTE героиня позднее дописывает EN DIEU - тем обиднее, что зрелище столь невыразительное. А уж предшествующая финальной казни мизансцена, стилизованная под распятие и собственно казнь, сопровождающаяся свистом топора гильотины каждый раз поверх хора и оркестра - это вульгарнее голышей в клюквенном соку.